«А ведь когда я спросил старуху о лесе, что виднелся из окна комнаты, – вдруг вспомнил Николай, – она объяснила, что это всего лишь маленький, гектаров на двадцать, лесочек, к которому со всех сторон подступают поля». Поэтому, увидев, что вслед за приближающимися к лесу шестью полицаями из села выезжают три мотоцикла с немцами, понял: пробиваться через него – только время терять. В поле их все равно настигнут.
– Ну, что остановился? – оглянулась Мария. – Бежим!
Крамарчук стоял за толстым стволом старой сосны, на пригорке, с которого хорошо видны были и поле, и бегущие полицаи, и мотоциклы. Его неспешность выводила Марию из себя.
– Смотри: эти сволочи идут по нашим следам. Земля влажная, вот они и… Сейчас возьмем влево, вон по той каменистой тропке. Чтоб без следов. И пропустим их. Слева, у леса – кустарник. Пропустим их и заползем туда.
– Но оттуда же отходить некуда. Лейтенант нам никогда бы…
– Лейтенантов здесь нет! – резко прервал ее Крамарчук. – Делай, что велят!
Полицай, шедший в цепи крайним, неуклюже протопал метрах в двадцати от беглецов. Каратели громко переговаривались и пьяно, безбожно матерились, негодуя по поводу того, что в сонную рань приходится шастать по росной траве, по лесу… Они были уверены, что партизаны прячутся где-то в глубине леса или вырвались в поле.
Подъехав к опушке, немцы тоже выскочили из машины и растянулись в цепь. Чуть позади них, старательно вынюхивая предлесье стволами пулеметов, по-лягушачьи прыгали мотоциклы.
Каменистым ложем высохшего ручейка Крамарчук и Мария добрались до кустарника и залегли за ним, так что с одной стороны их прикрывали кусты, с другой – похожий на бруствер каменистый холмик. Вот только подняться в этом «окопчике» было невозможно.
– Это я виноват, Мария. Дернул меня черт вызывать тебя.
– Ладно уж, молчи, – полушепотом ответила медсестра.
– Возвращаться в село тебе больше нельзя.
– Это уже ясно.
Солнце всходило из-за каменистого холма, и вся простилавшаяся влево от них долина казалась Крамарчуку каменистой пустыней. Однако пустыня эта не пугала его, не отталкивала, наоборот, хотелось встать и идти, бесконечно долго идти этой долиной, ориентируясь только по солнцу, которое и само сейчас представало перед ним далеким пустынным миражем.
– Но что тебе дальше делать, тоже не знаю.
– Исповедуйся, исповедуйся… – миролюбиво, но почти требовательно проговорила Мария, провожая взглядом исчезающих в лесу немцев и полицаев. – Это облегчает. Но сначала объясни, как ты здесь оказался. Андрей послал? Только правду.
Держа наготове оружие, они лежали голова к голове, прижавшись плечами к тому, более мелкому откосу, что прикрывал их со стороны кустарника. Рядом с Марией Крамарчук почему-то чувствовал себя спокойнее и надежнее, чем чувствовал бы себя рядом с опытным, закаленным в боях солдатом. Наверное, потому, что Мария тоже была с ними там, в доте «Беркут», на левом берегу Днестра в июле 41-го. Что она выдержала всю осаду их подземной крепости и сумела вырваться из подземелья вместе с ним и лейтенантом Громовым, когда, так и не сумев выбить их из упрятанных под семиметровые скалистые своды орудийных и пулеметных точек, гитлеровцы заживо замуровали дот.
Это чудо, что судьба вновь свела его с Марией. Но, может, именно это чудо и называется судьбой? Даже если она свела их не для совместной жизни, а для совместной смерти.
– Все намного сложнее, Мария, – тихо ответил Крамарчук, прислушиваясь после каждого слова. – Я рассказал правду: отряд погиб. Лагерь фашисты снесли. Тот раненый, которого мы встретили, утверждал, что Беркут погиб. Это было последнее, что он в состоянии был сказать. Больше расспрашивать было некого. Ребят, с которыми ходил на операцию, тоже растерял. Одни погибли, другие, возможно, где-то бродят по лесу…
На чахлом клене, черневшем рядом с кустом, расстрекоталась сорока. Каждый, кому знакомы были голоса леса, понимал: так она стрекочет лишь тогда, когда рядом опасность; чаще всего – когда видит вблизи человека.
– Свалить бы ее, болтуху лесную, – пробормотал он. – Так ведь не пальнешь.
– Попробуй камнем, – посоветовала Мария. – И если что… Не отдай меня фрицам, слышишь? Я-то сама себя, наверное, не смогу… воли не хватит. Но ты не отдавай.
– Еще одна расстрекоталась, – поерзал Крамарчук, потирая о камни залежалую спину. А потом, ухватив горсть мелких камней, швырнул их в крону клена.
Он не видел, взлетела ли сорока, но крика ее больше не слышал. Зато минут через десять до них вновь донеслось рокотание мотоциклов и где-то совсем рядом, буквально в нескольких метрах, послышалась немецкая речь.
– Слишком близко мы друг возле друга, – прошептала Мария то, о чем подумал сейчас и Крамарчук. – Одной очередью скосят.
– Прижмись спиной к стенке. На бок… к стенке, – прошептал в ответ сержант и сам тоже осторожно, стараясь не шуршать камнями, вдавил свое тело под нависший над ними пласт дерна.
