Беркут еще несколько раз прошелся отупевшим ножом по древесине, потом обмотал все лезвие остатками тряпки, чтобы не порезаться во время прыжка, и, выбрав момент, лег на спину, упершись ногами в доски.
Как только послышался очередной лязг буферов, Андрей с силой ударил пяткой в доску, потом еще и еще раз. В вагоне услышали шум, кто-то крикнул:
— Эй, ты, припадочный! Сам успокоишься или тебя успокоить?
— Заткнись! У человека действительно падучая, — примирительно осадил его Кирилл.
— Братцы, да он босой ногой пытается вышибить вагонную доску! — вмешался еще кто-то. Именно в этот момент лейтенант и в самом деле вышиб кусок доски.
В вагоне притихли. Стали прислушиваться. Многие подхватились.
— Готовься, — предупредил Андрей.
— Ноги покалечишь. Не то что бежать — прыгнуть не сможешь.
— Они у меня тренированные. Если что — ползком. Хоть до Урала.
Наконец отлетел и кусок второй доски.
Взяв лезвие в зубы, Беркут быстро выбрался из вагона, стал на буфер и, завернув свое оружие в кусок брезента, метнулся в темноту.
Полковник Колыванов ждал его у открытой дверцы машины, рядом с начальником личной охраны. В сумраке Сталин не мог разглядеть его лица, да и не пытался. Точно так же, как не старался вспомнить его. Скорее всего, этот человек так и должен был остаться для него и всех остальных безликим «полковником из органов».
— Садитесь, товарищ Колыванов, — уставшим голосом обронил Сталин, первым опускаясь на заднее сиденье.
Полковник замялся, не зная, где его место. Не на первом же сиденье. Но и не рядом с вождем!
Однако начальник охраны подтолкнул Колыванова в бок и движением головы приказал: «В машину». Сам он попытался занять место рядом с водителем, но Сталин упредил его: «Поедете с группой охраны».
Какое-то время ехали молча. Вождь попыхивал трубкой и, казалось, совершенно забыл, что усадил полковника подле себя.
Машина миновала Спасские ворота Кремля, медленно проехала мимо лобного места и окунулась в предавшуюся вечернему полумраку Москву.
— Что вы молчите, полковник? — спросил Сталин именно в ту минуту, когда Колыванов решил, что разговор он начнет только у себя на даче.
— Не было разрешения, товарищ Верховный Главнокомандующий.
— Правильна: нэ была, — угрюмо согласился Сталин.
— Могу докладывать? Прямо здесь?
— Можете. Мы оба знаем, о ком идет речь, — дал понять, что называть имена необязательно. Не то чтобы не доверял своему водителю, а из принципа: никто, ни один лишний человек не должен знать...
— Это действительно «Сам». Я все проверил, проанализировал. Агент Магнус — его человек. «Сам» лично пытается выйти на вас.
— Именно на меня?
— На вас, товарищ Верховный Главнокомандующий.
— А как этот Магнус установил контакт с нашим разведчиком в Швейцарии? — вполголоса спросил Сталин.
— Через немца, который работал на нас. И который был спасен Бор... — простите... «Самим» от ареста гестапо. Не все детали пока ясны, однако... Теперь этот человек стал основным связным между нашим радистом и Магнусом, поддерживающим радиосвязь с «Самим».
— Что ему нужно?
— Требует подтверждения, что вы лично заинтересовались им.
— Передай, что им очень заинтересовался Берия.
Полковник отшатнулся, словно от удара, и, прижавшись спиной к дверце машины, уставился на Сталина.
— Так... и передать, товарищ Верховный Главнокомандующий?
— Так и пэрэдай... Что тэбэ удывыло? — медленно, по слогам поинтересовался вождь.
— Не так может быть понято.
— «Не так», — хмыкнул Сталин. — Почему Лаврентия Берию все воспринимают «не так», а?
— Не могу знать, товарищ Верховный Главнокомандующий. Но если нужно сказать, что им заинтересовался товарищ Берия... — Так и не решил Колыванов, как он должен воспринимать распоряжение вождя. — Кстати, всю операцию «Сам» проводит якобы под прикрытием финансовых операций в Швейцарии.
— После войны финансовые операции могут заинтересовать нас куда больше, нежели их организатор.
— Понял, товарищ Верховный Главнокомандующий.
— Что ты после каждого слова рапортуешь? — хрипловато проскрипел Сталин. — Ты со мной, полковник, нормально говори, а не докладывай. Берия сейчас будет у меня, он тебя научит. — И в тоне, которым вождь сказал это, Колыванов вновь не расслышал никаких ноток юмора.
Разговор как-то сам собой зашел в тупик, и полковник попросту не знал, как вести себя дальше. Он, конечно, понимал, что слишком уж велика разница в званиях и положении. Но в то же время не он напрашивался на эту встречу. Он выполнял поручение не кого-нибудь — лично Сталина. «Самого», — грустно улыбнулся Колыванов, вспомнив, что именно так они со Сталиным, хоть для какой-то видимости конспирации, решили именовать рейхслейтера Бормана.
— Пусть наш агент убедит Бормана, что он может быть принят в Москве, — нарушил молчание Сталин. — Если только заслужит этого.
— Очевидно, он не очень-то стремится в Москву
— Но ведь заигрывает с нами, а не с Лондоном, как его предшественник Гесс.
— И не с Америкой, как Шелленберг, а, следовательно, Гиммлер. Борман — тот хитрее. Или наивнее — тут уж как понимать.
