— Ты мог бы попросту взять и приказать мне пустить его в расход, — откинулся Берия на спинку кресла. Сталина уже не раз поражало, сколь развязно вел себя порой шеф НКВД, оставаясь наедине с ним. Было нечто противоестественное в этом его кураже. Противоестественное и подлое.
— Сталин никогда не снисходил до того, чтобы отдавать приказ о расстреле своих идеологических противников и недоброжелателей, — вдруг взъярился «отец народов». — Ты слышал, Лаврентий Берия?! Никогда! Ни в тридцать четвертом, ни в тридцать седьмом, ни в тридцать девятом! Даже бывая на фронтах Гражданской, он всего лишь требовал, чтобы с тем или иным подозреваемым разобрались люди, имеющие достаточно опыта и власти, дабы понять, кто перед ними и какую опасность представляет для революционного дела рабочих и крестьян!
Берия тоже поднялся, но сделал это медленно, неохотно и даже не посчитал нужным скрыть въедливую саркастическую ухмылку.
— Я, товарищ Сталин, помню об этом куда крепче многих других твоих соратников. Разве ты в этом еще не убедился? А что касается Бормана, то пусть он докажет, что у него именно те намерения, с которыми он заслужит право вести с нами какие бы то ни было переговоры. Пусть докажет. Время у него еще, похоже, есть. А мы посмотрим. Сегодня же прикажу направить к нему одного из опытнейших наших швейцарских разведчиков. Не возражаешь?
Это «не возражаешь» понадобилось ему как санкция на право вторгаться в парафию разведки Генштаба, чему генерал Голиков противился все более сумрачно и упорно. Явное свидетельство того, что пора бы заняться полным обновлением руководящих кадров этого ведомства. Портит власть людей, портит...
Сталин стоял спиной к Берии. В ответ на его вопрос он покряхтел, но, как показалось шефу НКВД, довольно одобрительно.
— Встречу с бывшим жандармским подпоручиком мы тебе, Сосо, организуем на одной из наших подпольных квартир. Дача, Лубянка, а тем более Кремль — слишком заметно. Тебе понадобится не более десяти минут, чтобы понять, что из себя представляет этот проходимец. И действительно ли он что-либо представляет. Каковы каналы утечки его информации. Пойми, уничтожить источник лжи — еще не все. Нужно ликвидировать всю сеть утечки. Вот почему я так непростительно упорствую.
— Ты правильно понял меня, Лаврентий, — согласился «отец народов» после долгого тягостного молчания. — Иногда мне кажется, что я все же не ошибся, выдвигая тебя на столь ответственный пост в партии и государстве.
«Иногда мне кажется!» — недовольно проворчал про себя шеф НКВД. — На что намекаешь: сам поставил — сам снимать будешь? Берию Просто так не возьмешь. За Лаврентием тоже не заржавеет».
Только сейчас, когда поднятые по тревоге немцы и полицаи снова начали тщательно прочесывать лесок, осматривать каждый кустик, каждый овражек в окрестных полях, Крамарчук по-настоящему понял, как близки они были к гибели. И как мудро поступили, вернувшись к дому той самой старухи, которая выдала их. Кому могло прийти в голову искать их в этом дворе?
Пока обезоруженные полицаи приходили в себя да объясняли сослуживцам, что с ними произошло, и пока те криками и выстрелами в воздух вызывали из села остальное воинство, сержант и Мария успели добежать до южной окраины леска и оврагом — где перебежками, а где ползком — подкрасться к полуразрушенной землянке, обвалившаяся крыша которой едва выглядывала из высокого бурьяна, разросшегося между двумя давними, почерневшими от времени стожками соломы и тыльной стороной сарая.
Каратели понимали, что далеко уйти партизаны не могли. Тем более что вокруг почти степная равнина. Лес был оцеплен, по окрестным полям метались всадники, несколько полицаев прочесывали дворы в той части села, где прятались Крамарчук и Мария. Однако двор Ульяны осматривать не стали. И Крамарчук слышал, как, выйдя на крыльцо, хозяйка с презрением сказала полицаям:
— Кто ж так ловит? У вас только и нюха, что на самогон. Ничего, дождетесь, когда сталинцы вернутся... Они вас всех мигом выловят.
— Так ведь ты же нас, ведьма старая* и выдашь, — огрызнулся один из полицаев, уже отойдя от ворот.
— И выдам! На вас крови не меньше, чем на тех, кто моих мужиков пострелял. Вспомните, сколько невинных душ погубили! За два века грехи свои не отмолите.
— Во карга ядреная! Всех ненавидит. На весь род людской жало выпускает! — вмешался другой. Крамарчук узнал его по голосу: это был тот самый старший полицай, который осматривал овраг, когда они обезоруживали «семинариста» с дружком.
— Не всех, а таких иродов, как ты, — спокойно ответила старуха. — Раз руки в людской крови — отмывай их собственной. По такому завету Господнему живу и жить буду.
