— Что там за крики у тебя? — перебил Антон.
— Так это… роды у нее начались… преждевременные… — Линько еще больше понизил голос. — Я на кухне. Дочка мне говорит: останьтесь, может, помощь будет нужна… Короче, такие дела.
— Вова, слушай. — Антон, покусывая губу, беспомощно оглянулся. — Тебе лучше бы оттуда уб раться. Ей-богу.
— Не могу я, — виновато ответил Линько. — Перед дочкой неудобно… просила. И вообще…
— Что вообще?
Линько ответил не сразу. Было слышно, что он перемещается в каком-то замкнутом, тесном пространстве, возможно в поисках более удобного места. Потом голос его зазвучал с особым придыханием — так, как если бы он говорил, прикрывая трубку ладонью.
— Дверь-то была открыта, дочка говорит мне — мол, скорую ждем… Вот… А я на кухне…
— Ну, приехали они?
— Да, приехали… Ты бы видел. Типа скорая. Две тетки. Явились как тени. Я не заметил как. Одна черная, другая светлая, одна старая, другая вроде молодая совсем. Ну, я не приглядывался, знаешь, как-то не смог. Черная заглянула ко мне и говорит: здесь стой. И все. Вот, стою… А чё делать-то? О! Слышишь, как кричит?
— Слышу…
— Ну, и чё мне теперь?
— Послушай, Володя. — Антон старался говорить спокойно и веско. — Клиент тебя не дождался. Мы с ним сейчас встречаемся в метро. Ты, главное, будь на связи, я тебе буду звонить. Или, если что, сразу звони сам. Слышишь? Будет возможность — уходи оттуда. К женщинам этим и к ребенку, когда родится, не суйся. Слышишь? Давай так: сейчас половина. В шесть выходим на связь. Понял?
Он закрыл машину, скользнул взглядом по циферблату и трусцой направился к арке — входу в метро. Впрочем, он сразу же был вынужден сбавить ход и влиться в густой и вязкий людской поток.
Мерная тряска и тоннельный гул, казалось, не давали ему сосредоточиться, собраться с мыслями, выводили из себя. Прежде Корней такого не испытывал. Время от времени он подносил к глазам мобильный телефон, воспаленно вглядываясь в россыпь черных цифр — номер Эммы. Он уже сверял его с номером в записной книжке — на густо исписанной страничке под литерой «Л», — но ошибки не находил. Оставалось предположить одно из двух: ее телефон был похищен или утерян. И каждая из этих возможностей — опций ветвилась сумрачными домыслами. Он смотрел в свое отражение в темном стекле, за которым быстро струились по стене подземные змеи, питающие тоннель, и сознавал, что к нему возвращается подзабытый ночной страх. Он вроде бы успел уже забыть о нем и о его суеверной природе. Теперь к страху примешивалось чувство вины. Корней, стиснув зубы, бессильно вжал в стекло литой кулак. Крупная женщина в расстегнутой шубе, почти притиснутая к Корнею, посмотрела с любопытством.
На станции «Полянка» его вынесло из вагона в молчаливой, душной, трущейся шубами и куртками толпе. На платформе тоже было чересчур людно: наверное, давно, минут пять, не было поезда, и он, забывшись на секунду, меланхолически подумал, что встречу следовало назначать в конце, а не в центре зала. Он сразу же и оказался в этом центре, на равном расстоянии от гудящих эскалаторов и похожих на гигантских ярмарочных кукол фигур мужчины, женщины и ребенка, украшающих тупик. Он бессмысленно потоптался на пути у двух или трех сталкивающихся потоков, а потом прошел к смешным фигурам в тупичке. И у мужчины и у женщины были маленькие обтекаемые кегельные головы и плоские лица. Но и на этих лицах, вероятно, можно было прочитать маленькое кегельное счастье (на лице ребенка, выполненном явно наспех, нельзя было прочитать ничего). Корней на секунду остановился у фигур, мельком и как-то совершенно невпопад подумал: «И таким счастьем тоже, наверное, нужно дорожить». Он вернулся на платформу, мучительно припоминая, кому еще назначил встречу на этой станции. Профиль женщины, похожий на профиль Эммы, он увидел неожиданно. Женщина стояла в толпе, довольно близко к краю. Корней, ощутив мгновенный спазм, будто толчок от диафрагмы к горлу, начал ожесточенно проталкиваться. Из тоннеля обычным слоновьим голосом крикнул раздраженный поезд. Фигуры в шубах зашевелились. Женщина, светлый профиль которой взволновал его, медленно повернула к нему лицо.
