Я вдруг теряю покой, хотя это ни в чем и не проявляется, потому что пытаюсь мысленно воссоздать его лицо, но оно все время ускользает от меня, как капризное слово. Что же это такое, надо напрячься… я нарисовала бы по памяти нос, и подбородок с ямочкой, и рот… о, рот!.. Я знаю, какого цвета его глаза и… Нет, лицо в целом все равно расплывается, я ничего… сделаю это чудовищное признание: я его забыла…
Резким движением я сажусь на кровати и с тревогой склоняюсь над Жаном, словно я и в самом деле боюсь его не узнать… Все хорошо! Он такой, как я
– Чего это ты опять смеешься?
– И вовсе не смеюсь. Я потягиваюсь. Мне хорошо. Твоя комната пахнет гвоздикой. Какой смуглой кажется твоя кожа на этой белой простыне!
Он переворачивается на спину и позволяет мне себя разглядывать. У него такой разрез глаз, что, как только он опускает веки, кажется, он улыбается. Легкими пальцами я прикасаюсь ко всему, что меня привлекает в его запрокинутом лице или удивляет. Выбритая узкая полоска надо лбом, чтобы его увеличить, женственно пухлые губы, удивительно молодая шея, без единой морщинки… На редкость молодая. Впервые я задумываюсь о его возрасте…
– Тут на виске у тебя шрам?
– Да, кажется…
– А отметина посреди груди – это что, родинка?.. Дай я погляжу… Знаешь, у тебя зеленые вены и под локтем, и на запястье!.. Господи, до чего же мне интересно! А тебе?
– Рене…
– Что?
Я гляжу на него с некоторым изумлением, когда он произносит мое имя… Прежде я не обращала на это внимания…
– Ты хочешь встать, Рене?
– Нет, зачем?
Я нащупала под подушкой свою пуховку и провела ею по носу и щекам, других косметических усилий делать не хотелось.
– Зачем?.. Мне не хочется ни ванну принять, ни причесаться, ни выйти на улицу. Мне хочется только сохранить твое тепло, твой запах, заснуть вместе и проснуться только тогда, когда выспимся. А тебе, Жан?
– Мне тоже.
Он подкатывается ко мне, словно тяжелое обструганное бревно, и нащупывает плечом и затылком удобное место. Он закрывает глаза, потом их вновь открывает, когда полагает, что я не вижу, и мне кажется, что эти красивые серые глаза чего-то от меня требуют, в чем-то меня упрекают.
– Тебе хочется спать? Ложись сюда.
Куда ушло то время, когда мужская голова, хоть на минутку опустившаяся на мое плечо, казалась мне невыносимо тяжелой?.. Я вдыхаю ноздрями и ртом пропитанный дымом запах его жестких черных волос.
– Ты опять смеешься?
– Да я вовсе не смеюсь. Почему тебе хочется, чтобы я все время смеялась?
– Наоборот, мне совсем не хочется, – вздыхает он. – Мне решительно не хочется смеяться.
– Ты несчастен?.. Ты устал?.. Ты недоволен мной?..
Он покачивает головой, касаясь моей груди. Наступившие сумерки вскоре скроют его от меня, но сон снова отдаст его в мою власть. Он забудет, как я расцвела, какую поистине братскую свободу обрела после нашей близости… Быть может, он хотел видеть меня счастливой, но испытывающей большее уважение к его мужской силе, хотел, чтобы я была более разбитой, более побежденной… Но я не побеждена, я просто довольна.
– Ты завтра придешь, Рене?
– Ну конечно, приду.
– А в следующие дни?
– Не знаю, как я могу на это ответить?
– Значит, тебе не хочется?
Со всей вернувшейся ко мне силой я сжимаю его, вдруг почувствовавшего себя брошенным, в объятиях.
– Клянусь тебе, что хочу.
Он бормочет, засыпая:
– Понимаешь… Я тебя люблю…
Я тихонько трясу его за плечо:
– Что ты несешь?
– Да… Пойми… Любовь…
Прижавшись к нему щекой, я закрываю его проговорившийся рот:
– Тсс! Только не это слово! Прощай… Молчи. Давай спать!
Если бы Амон был еще жив, то он, выслушав мою исповедь, покачал бы головой и сказал: «Вот уж поистине недостойная связь!»
Его голос, его продолговатое лицо с большим злодейским носом – все это я еще и слышу и вижу; короче говоря, я так жалею о понесенной утрате, что высказанное им мнение обижает меня, и я внутренне возражаю ему, словно он здесь присутствует: «Недостойная связь! А что есть достойная связь?»
Мой старый друг непременно ответил бы с присущей ему сдержанной искренностью, которая обычно отметала все мои возражения: «Это такая связь, которая и тайно, и явно делала бы вам честь».
Я дуюсь на его ответ, который сама же и выдумала, как я дулась на него, когда он ни с того ни с сего позволил себе умереть. В течение первых недель после его кончины яростное, непримиримое горе заставляло меня дрожать от гнева: «Так поступить со мной, со мной!..»
Теперь мне по-прежнему не хватает Амона. Это эгоистическая печаль, которая с особой остротой пронзает меня, когда я нуждаюсь – не в совете, нет, а в умном и беспристрастном обмене мнениями, чтобы хоть на мгновение прервать свой внутренний монолог. И тогда мне случается, как я это и сейчас делаю, воскрешать моего покойного друга и воображать, что он говорит, но это не имеет ничего общего с «психическим феноменом» – речь идет просто о том, чтобы голосом Амона говорила совесть Рене Нере.
