Проверю белье, принесенное прачкой, обрызгаю его духами, чтобы оно не пахло щелоком и остывающими углями в утюге; усевшись в кресло и положив ноги на стол, просмотрю газеты, которые мне приносят по утрам; пошатаюсь без дела по комнате, пополирую ногти, вслушиваясь в доносящееся со двора позвякивание посуды и рюмок – набирали все, что нужно, чтобы накрывать столы для обеда, – и звуки далеких скрипок, играющих на застекленной террасе ресторана… Потом настанет час, когда нужно будет одеваться, и я заявлюсь на бульвар Бертье со «свежесделанным» лицом, которому на несколько часов ничего не будет не хватать; напротив, я наложу грим чересчур щедрой рукой. Короче говоря, я не стану делать ничего ни плохого, ни хорошего, но я непременно пойду в гостиницу «Мёрис». Это мое право, ставшее привычкой, мой унылый антракт, который я беру и гигиены ради. Я вернусь сюда нынче ночью, потому что я не сплю на бульваре Бертье, пока еще не сплю…
Вместе мы знаем только дневной сон, который внезапно валит нас с ног и так же внезапно улетает. Проспать вместе целую ночь, а потом пережить сюрпризы при пробуждении, открытия, которые делаешь, когда яркий свет бьет в глаза, – от всего этого я пока оберегаю Жана. Мы часто спим после обеда, когда светит весеннее солнышко или идет дождь, а в это время на кухне, в полуподвале, как только раздается звонок в дверь, у окна появляется голова Виктора, похожая на крысиную, – он оберегает нас на случай возможного прихода Майи…
Майя… Еще десять дней назад мы ежеминутно повторяли это имя, но постепенно исключили его из своего обихода, и вокруг него стала сгущаться какая-то подозрительная неловкость… Я не написала Майе, приехав в Париж, в наших пустейших отношениях переписка не была в заводе. Но мне кажется, что, если бы я смогла сказать Жану: «Не рвите с Майей, пусть урон, который она понесет, ограничится лишь теми часами, которые вы втайне посвятите мне», то испытала бы от этой фальшивой ситуации вполне искреннее удовлетворение… Что они подумали бы обо мне, эти поборницы «всего или ничего», эти суфражистки свободной любви?.. Но я вовсе не говорю от имени всей Любви, я просто хочу получить свою долю… чего – я сама не знаю, мне просто хотелось бы, чтобы у меня не отняли того, что я имею, мне это так внове, так легко, душа моя наконец успокоилась, и даже изменился цвет лица. Высокие порывы, глубокие страдания – мы прекрасно знаем, что это такое, мы прошли через это, как и все в нашем возрасте, все молодые женщины, весьма далекие от совершенства… А вот теперь мне хочется, чтобы люди вокруг меня были бы довольны, в том числе и Майя…
– Эй, Рене!.. Рене!..
Она возникла передо мной в тот самый миг, когда я произносила про себя ее имя, и поэтому моей первой мыслью было обвинить самое себя: «Так тебе и надо, зачем ты ее звала?»
Она догнала меня, когда я шла вдоль решетки сада Тюильри, – она выскочила из оранжевого автомобиля, маленькой странной машинки, которая выпячивает свой круглый голый зад, словно больная, общипанная курица. Я не спасаюсь бегством, но, пока Майя бежит ко мне мелкими, скачущими шажками, я вижу себя распростертой на ковре и надежно охраняемой в курительной комнате Жана, – я вздыхаю и смиряюсь перед неизбежностью нашей встречи…
– Я вас все-таки нашла, изменница!
– Изменница?..
Это не встреча, а излияние… Выходит, она знает… Все-все – кроме того, что касается меня?..
– Пошли туда, мне нужно сказать вам очень важные вещи.
Майя увлекает меня в сад, печальный сад без травы и зелени, и я лишь заполняю паузы необходимыми репликами:
– Так-так… Вы всегда проноситесь как метеор… Откуда вы взялись?
Больше от меня требовать нечего. Духи Майи, ее рука под моей рукой – ее присутствие, внезапный контакт с
– Повторяю, очень важные вещи. Вы превосходно выглядите, а я бледна, верно?
Она розовая, как азалия, но этот искусственный тон щедро наложен, видимо, для того, чтобы скрыть естественную бледность. Она кажется мне очень красивой. Более красивой, чем когда бы то ни было: соломенная шляпа украшена лентой новобранца, голая шея видна между отворотами жакета, одновременно и узкого, и болтающегося на плечах, прядь блестящих волос, словно золотой галун, на виске, – никогда еще ее двадцать пять лет так удачно не исправляли ошибки нынешней идиотской парижской моды… Я думаю только об этом. Мне необходимо сделать большое усилие, чтобы вернуться к реальности и сказать себе: «У этой молодой женщины ты похитила любовника. В ее руке вместо сложенного зонтика мог быть пистолет…» Однако во мне ничего не дрогнуло, я только испытываю отвращение, когда Майя, разговаривая со мной, сильнее сжимает мой локоть или кладет руку без перчатки на мою…
– Вы знаете, что произошло?
– Когда?
– После вашего отъезда из Ниццы.
– Нет…
– Жан бросил меня.
– Да…
