Я ничего не сказала, а только слегка отвернулась, чтобы скрыть улыбку, не злую и не добрую, которую я не могла сдержать после слов Майи «я знаю мужчин»… Почему эту классическую фразу произносят женщины не после своего триумфа, а после поражения, доказывающего как раз обратное? Я ничего не сказала, я не знаю мужчин…
– …Я с ним общаюсь уже год и могу не хвастаясь сказать, что он не из тех, кто ржавеет в любовных делах…
Закрутив волосы в пучок на китайский манер и стянув их сеткой, она накладывает на лоб и щеки толстый слой кольдкрема, но ее желание меня убедить столь сильно, что она прерывает свой массаж и продолжает говорить, шевеля растопыренными пальцами. А я в это время вспоминаю, как гримировалась и разгримировывалась в прежние времена, вспоминаю ту эпоху, когда Браг называл меня, лоснящуюся от вазелина, «крысой, упавшей в подсолнечное масло»…
– …Год с мужиком – это уже почти контракт, хотя мы жили вместе только на взморье или на водах. Общая городская квартира, знаете… Нет, это не для нас. У него свои занятия, у меня свои идеи. Есть такое, чего я не могу принять… Что вы говорите?..
Я ничего не говорю, но, обладая тонким инстинктом, Майя всякий раз чувствует, когда вызывает у меня недоверие. Есть такое, чего она не может принять? Что же это, интересно? Она берет деньги, получает пощечины, терпит всевозможные грубости, и все это, правда, с вызывающим видом мелкого деспота…
– …Короче, если Жан остается со мной… не думайте, я не строю себе никаких иллюзий… то это не столько из привязанности, сколько из тщеславия, потому что знает: где он такую найдет? Но я не шибко удобная, никогда не позволяю перейти определенную границу. И вот вам доказательство, – заключила Майя, указывая на разверстые чемоданы. – Я ему сказала: «Пока, малыш! До встречи на этом свете или на том». Вот и все.
Она врет. Она становится от этого даже трогательной. Бедная маленькая Майя, как она изо всех сил хорохорится. Ей и надо быть трогательной. Любой мужчина пожалел бы ее тогда. И даже, возможно, женщина – но только не я.
Ибо этот любовник, разрывом с которым она хвастается и с которым рассчитывает вновь соединиться сегодня вечером, завтра, а может, и через час, – она говорит о нем, словно потеряла его навсегда, разоблачает его, вспоминает его, жалеет, что рассталась с ним, – словом, говорит о нем так, будто он уже является частью ее прошлого.
Я делаю для Майи то, что могу, то есть слушаю ее и время от времени киваю в ответ. Теперь ее щеки и лоб покрыты лиловатой пудрой, а верхние веки – ярко-розовой, что на фоне серых теней выглядит весьма эффектно. Ресницы… Рот… Большая бархатистая мушка в уголке губ… Дело сделано. Она рассеянно улыбается мне в зеркало.
– Как внимательно вы на меня смотрите, Рене! Не могу не вспомнить Жана, который всегда говорил: «Красивая женщина за туалетным столиком – это всегда некрасиво!» С этим гадом ох как нелегко!..
– А зачем вы делали все эти работы по усовершенствованию себя при нем?
От изумления Майя широко раскрывает глаза, свои прелестные глаза, окаймленные ставшими жесткими ресницами.
– Дорогая, да что вы? Когда мне будет тридцать пять или там сорок лет, может, мне и захочется делать это в тайне, но теперь!.. Разве у меня прыщи или красные веки или я покрыта морщинами? Мне скрывать нечего! Смотрите, сколько хотите. Я такая, какой меня создала природа. Тсс, тихо…
– Что?
– Мне послышались шаги.
Бедняжка… Она его ждет – а он не идет.
– Скажите мне, Майя, было ли между вами что-нибудь более серьезное, чем обычное столкновение?
Она глядит на меня растерянно. На этот раз она искренна.
– Пожалуй, нет… В том-то все и дело. Напротив. Именно это меня и удивляет. Можно даже сказать, что вообще почти ничего не происходило. Мы больше не дрались, у меня на руках нет никаких синяков… Странно. Вот уже несколько дней, как с Жаном что-то происходит. Но он молчит, изображает из себя этакого мечтателя, безразличного ко всему. Вы знаете, у него появляется такое выражение лица, которое… Так и хочется назвать его «платным трахальщиком»…
Она покусывает губы, покрытые ярко-красной помадой, и не отрывает взгляда от тусклого серо-зеленого моря, кажущегося нынче каким-то больным. В ее глазах я угадываю удивление и полную неспособность что-либо понять в происходящем, как у существа, которому несправедливо угрожает неведомая опасность. И в моей памяти вдруг очень четко встает лицо Жана в полумаске темных очков – губы, утопленные в уголки рта, выпирающие скулы, как у фавна, подбородок, расколотый ямочкой пополам, и крепкая, но мягкая шея… Я вдруг снова четко вижу его таинственное безглазое лицо и жалею бедняжку Майю, потому что на этом мужском лице проступают все оттенки хитрости, грубоватая сила и одновременно слабость, но настолько соблазнительная, что с ней можно всего добиться, – одним словом, вне всякого сомнения, в этой паре он, а не она всегда одержит верх.
– Нам можно войти?
– Кому это «нам»?
– Нам!
