Мелодичный голос, в котором я, однако, не узнаю красивого меццо-сопрано Майи. Ее голос звучит так, что все произносимые ею слова кажутся золотыми. Я отворяю дверь и вижу на пороге двоих мужчин – Массо и Жана. Фальцетом говорит Массо. Он то ли уже встал, то ли еще не ложился. Во всяком случае, Жан повстречал его на пляже, где он прогуливался вдоль моря по гальке, поражая встречных своим карикатурным обликом желчного муниципального чиновника. Серые лайковые перчатки, мягкая велюровая шляпа, небрежно повязанный галстук – все, что на нем, уж не знаю почему, выглядит крайне экстравагантно. К тому же, как меня заверил Жан, Массо только что пересек набережную, прилегающую к ней улицу и вестибюль гостиницы, украшенный гирляндой из водорослей, которую море выбросило на пляж. Он повесил эту гирлянду себе на шею, а теперь, стоя перед моим зеркалом, замотал вокруг шеи и шепотом, словно обращаясь к самому себе, произнес:
– Глядите-ка, Коломбина!
– Вы что, окончательно рехнулись, Массо? Немедленно снимите это. От вас разит сырыми мидиями.
– Одно из двух, – отвечает мне Массо. – Либо вы раба предрассудков, которые именуют модой, и я отворачиваюсь от вас, либо вы разрешаете мне ютиться в тени вашего сердца и обещаете мне то, что испытывает любая женщина, глядя на меня, а именно любовь, и тогда вас должен привести в восторг этот маленький каприз, пришедший мне в голову чудесным веселым утром. Либо… Но тогда я должен был бы сказать «одно из трех»… Что ж, начну сначала. Итак, одно из трех…
– Жан, вы не могли бы освободить его от этого украшения?
– Боюсь, что нет. Не знаю, в чем причина, но я чувствую себя бессильным перед Массо. Живи мы на другой стороне земного шара и будь я там королем, то объявил бы Массо святым, раздел догола и поставил под баобаб.
– Я однажды уже был святым, – холодно осадил его Массо. – От этого быстро устаешь. Гигиена святых на той стороне Земли оставляет желать лучшего. Верующие постоянно приносят святому дары – фрукты, рис с шафраном, баранину с рисом, сладкий рис. Неизбежно происходит растяжение желудка, и тогда теряется интерес к своей профессии.
Обычно я очень боюсь сумасшедших, но, как и Жан, я испытываю некоторую слабость к этому чудаку. Никогда нельзя понять, когда он говорит всерьез, а когда валяет дурака. Как-то Массо признался мне, что у него и вправду что-то не в порядке с головой, потому что каждую фразу, которую он произносит, он видит как бы написанной перед собой и поэтому не может не отмечать знаками пальца пунктуацию своей речи. Когда же он порой, как, например, только что, начинает говорить быстро и четко, без излишних грамматических завитков, то рассказывает только коротенькие истории, лишенные какого бы то ни было правдоподобия, но которые я всегда готова принять за подлинные. Майя ненавидит Массо, которого она не в состоянии ни соблазнить, ни понять. Она чувствует себя перед ним, как собака перед ощетинившимся ежиком.
– Майя идет за вами следом, Жан, или мы зайдем за ней по дороге?
– Ни то, ни другое, – отвечает Жан, машинально передвигая на туалетном столике мои щетки в серебряной оправе, чтобы они лежали симметрично. – Майя нездорова и не будет обедать с нами.
– Да что вы говорите? Я сейчас пойду…
Жан быстро поворачивается ко мне:
– Очень мило с вашей стороны, но идти к ней не надо. Она хочет спать. Она попросила, чтобы ей принесли в номер яйцо и чашку бульона.
Он не делает никаких усилий, чтобы я ему поверила. Он просто говорит, ни на чем не настаивая. Он хорошо выглядит, как выглядят брюнеты со смугловатой кожей. И он с обычной бесцеремонностью откупоривает по очереди все мои флаконы. Я тоже не настаиваю.
– Хорошо. Зайдем узнать, как она себя чувствует, на обратном пути. Пошли? Массо!.. Нашел время писать открытки!.. Массо!
– Всецело в вашем распоряжении, – говорит Массо. – В вашем… (он указывает на открытку, которую пишет) и в ее.
Я жду его не без раздражения. Я терпеть не могу, когда кто-то пишет за моим письменным столом и когда Жан открывает и нюхает все мои флаконы и коробки с пудрой. Я не люблю также, когда приходят в мою неубранную комнату, полную моих запахов, и указывают пальцем на прядь волос, выбившуюся у меня на затылке, или когда снимают нитку, прилипшую к моей юбке выше колена. У меня с недавних пор появилась страшная физическая нетерпимость, вполне объяснимая, но, наверно, не очень приятная в обращении с людьми, и я с трудом ее скрываю за фальшивым, так сказать, «рубаха-парнизмом».
К счастью, погода сегодня хорошая. В этих местах погода все заменяет, в том числе и любовное счастье, и является всегда готовой темой для разговоров.
– Каков денек, а? Жалко, что Майя… Говорят, что в Париже идет снег. Куда делся Массо?
– Вешает свои водоросли в гардероб… Закуску вам брать?
– Нет, сегодня не надо. Такая жара!
