Я непроизвольно подставляю лицо солнечному лучу как бы для того, чтобы он меня поцеловал, и так же непроизвольно отворачиваюсь от него. «Когда мне будет лет тридцать пять – сорок», – говорила Майя… Когда она это говорила, я глядела на ее чистый лоб, гладкие виски, юную шею… Я отклоняю голову так, чтобы тень от полей моей шляпы упала мне на щеки, и кладу на скатерть свои ухоженные руки, теперь уже не натруженные ручками чемоданов и не испачканные гримом.
– Недурной бриллиант, – говорит Жан.
– Могли бы сказать: «Недурные руки», невежа!
– Конечно, мог бы, но комплимент насчет ваших рук может сделать любой. А вот в драгоценных камнях мало кто разбирается.
Я смеюсь, отмечая про себя, что я частенько бывала с Майей без Жана, но впервые, из-за отсутствия Майи, мы оказались с ним вдвоем – Жан и я.
– Жан, пока нету Массо, скажите, что с Майей? Вы снова поссорились? Это просто смешно, все ваши драмы из-за кисточки для бритья или рожка для обуви. Честное слово, вы должны бы…
Для того чтобы выслушать, что «он должен», любовник Майи принял весьма вызывающую позу. Он засунул в карманы обе руки, стал что-то насвистывать и, откинув голову и прищурив глаза, принялся меня разглядывать. Я покраснела, уже много лет не встречаясь с такой мужской грубостью. Майя не задумываясь влепила бы пощечину этому типу с «лицом платного трахальщика», которое кажется моложе, чем есть на самом деле, хотя потом, правда, горько в этом раскаивалась бы.
– Прошу вас, дорогой, простите меня – я вмешиваюсь в то, что меня не касается.
– Что верно, то верно. А кроме того, – добавил Жан выпрямившись, – вам-то что до всего этого?
– Как что? Вы сказали, Майя заболела. Я видела ее вчера утром… А вот и Массо… Я видела ее вчера утром совсем растерянную среди этого сумбура переезда… И тогда…
– Ну понятно, вами движут дружеские чувства… Массо, мы вам ничего не заказали. Антрекот по-беарнски вам подойдет?
– Уже подошел, причем вплотную к сердцу.
– Отлично. Итак, моя дорогая, вы пытаетесь нас помирить из дружеских чувств?
В эту минуту мне все стало не по душе: и наш стол, который в отсутствие Массо оказался слишком просторным, и это объяснение, которого я хотела избежать, и манера Жана вести себя… Он выбирает выражения и говорит с нарочитой сдержанностью, едва подавляя охвативший его гнев:
– Итак, значит, исключительно из дружеских чувств, да? Причем скорее к Майе, чем ко мне? А к Майе вы никаких дружеских чувств не испытываете?
– Что за дурацкий вопрос?
Мне следовало бы рассердиться. Что было бы куда удобнее, чем врать. Я не понимаю, чего он добивается. Неужели рассчитывает, что я скажу дурное о своей подруге?.. Я перестаю чувствовать голод. Какая-то странная раздвоенность удаляет меня от того места, где я сейчас нахожусь, и делает маленькими всех этих чужих людей, которые едят вокруг, и предательское солнце, и того, кто, сидя напротив, не спускает с меня своих светло-серых глаз.
– Какой дурацкий и оскорбительный вопрос…
– Вот именно, оскорбительный. Притом для нас обоих. И нечего смеяться… Массо, рассудите нас.
Но Массо скрылся от нас за развернутым листом газеты. Я вижу только его сухую руку, которую он приподымает, как бы отстраняя от себя всякую ответственность… Я чувствую, что силы покидают меня, и малодушно спрашиваю Жана:
– Зачем вы мне это сказали?
– Чтобы позабавиться… А еще потому, что я так думаю. Майя, конечно, очень мила, но такая женщина, как вы…
Эта оборванная фраза содержит в себе все, что может вызвать мое недоверие, – комплимент для меня и страшное оскорбление для своей любовницы. Он, правда, и прежде обзывал ее в моем присутствии кривлякой и даже жалкой шлюхой. Но дойти до того, чтобы сказать про нее «очень мила»… Тут из-за газеты с сатанинской улыбкой вынырнул Массо, словно надеясь услышать еще более хлесткие выражения.
– Что вы несете? «Такая женщина, как я»! Прежде всего учтите, что я вовсе не «такая женщина, как я». Ценю все дары этого мира, и мне дорога ложка к обеду.
Массо вынимает из кармана самопишущую ручку и выводит на больших спелых яблоках, гладких, как камни на берегу: «Привет из Тренора! Биарриц – король пляжей. Дьепп, лето 1912 года». Затем он выкладывает их вокруг своей тарелки и сидит, не притрагиваясь к еде. Когда ему приносят антрекот, он горько вздыхает и говорит: «Что это за дохлятина?» – с таким ужасом в голосе, что я рывком отодвигаю свою тарелку с кровавым куском мяса, к великой радости Жана, который давится от хохота. Он смеется не как веселый мужчина, а как злой мальчик, и все же его смех заразителен.
– Если жить рядом с вами, Жан, то станешь плохим. Вы смеетесь, только когда случается беда… Господи, нет, я не хочу есть это мясо. Закажите мне разных сыров, мисочку сметаны и фруктов. А что до вас, Массо, то я желаю, чтобы ваша подруга сожгла все трубки, которые она для вас заготовила… Мы когда-нибудь уйдем отсюда? Этому обеду нет конца.
