– А кто мне говорил: не как мужчина, не как женщина?
– Мало ли что я говорил на второй день после встречи? Я вообще… крови много потерял, соображал плохо… Я тогда вообще, считай, не в себе был, потому и к кресту попал… Но… – Он отчаянно покраснел, потом так же побледнел и с большим трудом начал говорить свою правду, без которой все бы легко обошлись. – Но после того как ты нас свел, я уже не мог без нее обходиться…
– Ты год без нее обходился, – безжалостно перебил Маркус, – однако вполне довольствовался другими женщинами. Ты сколько спал не с ней, а рядом с ней по возвращении? Тебе что нужнее – быть возле нее или с ней?
– Мне все нужнее.
– Делиена, хочешь совет? Выгони. У него своя кровать есть, пусть там и спит. А ты одна. Днем вместе будете, как обычно, а вот повоздерживайтесь от любви, там и посмотрим. Сможешь, шут?
– Смогу, конечно. Только не хочу.
– И я не хочу, – объявила Лена, чувствуя, как пламенеют уши.
– Тогда чего вам обоим надо? – удивился Маркус. – Рош, ты решил исследовать природу любви? Тебе, дураку, не ясно, что ты ее просто любишь?
– Не просто!
– Не просто. Сильно. Всерьез. По-настоящему. Ты знаешь ее как женщину, ты любишь ее как женщину и вообще у вас полное соответствие. Что тебе еще надо? Или ты готов назвать то, что чувствуешь к ней, привычкой? Давай как шут отвечай – правду!
– Нет, – немного изменившимся голосом ответил тот. Он всегда говорил
– Эвиана тоже была мне нужнее воздуха, – сказал Маркус серьезно. – Все девять лет. И сто девять лет было бы то же самое. Почему я в этом не сомневаюсь, шут? Да в конце концов спросите у Владыки, он ведь тоже ее знает, он тоже знает ее силу. Делиена, тебе неудобно, так пусть он спросит. Уж поверь, мужчины между собой говорят о женщинах ничуть не реже, чем женщины о мужчинах. В том числе и о тебе. И вообще, чем отношения выяснять, лучше б занялись чем другим. Сказать чем?
Лена швырнула в него подушкой, которую он, естественно, поймал, отправил обратно и улыбнулся как-то отечески.
– Милая ты моя, он пусть думает, что хочет, до истины докапывается, но ты можешь быть совершенно спокойна: если это и зависимость, то не такая, как от дурман-травы. Это вообще такая простая и незатейливая любовь. Он, похоже, любит все усложнять, пусть развлекается, раз без проблем жить не может.
Он встал, потянулся и плотно-плотно закрыл за собой дверь. С намеком.
– Может, он прав? – спросила Лена на всякий случай. Шут солнечно улыбнулся.
– Что я тебя люблю? Это само собой.
– Тогда почему ты о себе все время какие-то гадости думаешь? Кто-то сказал, что ты мной пользуешься, – ты и поверил. Потом услышал, что мне мешаешь, – опять поверил. Теперь вот зависимость какую-то нашел. Ты руки-то не распускай, дай договорить…
– Разве я тебе мешаю говорить? – удивился шут.
– Очень даже мешаешь.
– Тогда не говори. Я просто не хочу, чтобы между нами что-то стояло.
– Так и не ставь! Или я тебя выселю.
– Только не сейчас, ладно, а? Зачем тебе такая длинная рубашка, неужели холодно?
Вот закалиться за эти зимы Лене не удалось, как не удавалось и всю прошлую жизнь. Она мерзла, хотя топили в доме неплохо, а комнатка у нее была как раз за печкой, но согревалась Лена почему-то только под одеялом. Правда, она уже не размышляла на тему «а что подумают другие», пусть что хотят, то и думают, поэтому, если было холодно, надевала свою толстую вязаную кофту и по дому ходила не в носках, как мужчины, а в мягких тапочках, которые ей сшил местный сапожник из толстого сукна и тщательно выделанной шкурки какого-то хищника, судя по пятнышкам, рыси.
Эльфы жили в полной гармонии с природой и животных убивали исключительно для еды, а рыси не повезло: она оказалась настолько глупой, что набросилась на охотника и он был просто вынужден ее задушить, подумал – и снял шкуру, специально для Лены – может, она коврик у кровати захочет положить, люди это иногда делают. Но Лена нашла ей другое применение: у нее теперь были сапожки на рысьем меху и домашние тапочки. Кстати, эльфы это приняли куда лучше, чем коврик, сочтя более практичным применением. Одобрили. Хотя и сами любили вещи бесполезные, но красивые.