Удивительно, но эльфы не прекращали строительства и зимой. Стены первого каменного дома были готовы, было в нем три этажа, а Милит говорил, что будет нечто вроде мансарды, так, во всяком случае, Лена поняла его объяснения. Кроме того, к нему, выражаясь современным языком, были подведены коммуникации, то есть проложены водопроводные трубы и трубы канализационные, а также было выстроено очистное сооружение, правда вместо фильтров и решеток там предполагалось периодическое магическое очищение сточных вод перед сбросом их в реку. В реку, собственно, попадала уже практически чистая вода. Лиасс уверял, что он последнюю зиму живет в палатке, да и молодежь тоже еще летом переселится в нечто вроде общежития, и в последующем дома будут строиться уже для новых семей, но так же коллективно. Потому что быстрее.
«Палаточная» молодежь не имела семей: все погибли во время войны. Эльфы жили с родителями до тех пор, пока не обзаводились собственными семьями, и никого это не напрягало, потому что родители не вмешивались в жизнь и развлечения взрослых детей, да и подросткам предоставляли достаточно свободы. Выполнил свои обязанности по учебе и дому – делай что хочешь, спи где хочешь, хоть под кустом, только не жалуйся, если под тем кустом замерзнешь. А вот ранние связи при всей вольности нравов были очень редки и возникали исключительно от безумной влюбленности, но обычно эльфы лет до двадцати пяти, как не старше, не заходили дальше скромного держания за ручки. Все было поставлено на рациональную основу. Дома бы обзавидовались.
Постижение лекарской науки шло намного быстрее, чем раньше. Лена научилась запоминать на слух, хотя всегда была визуалом, причем запоминать так, что при необходимости руки автоматически тянулись к нужной траве. Ариана тщательно ее контролировала, но придиралась больше к мелочам, серьезных ошибок Лена не допускала. Эльфы охотно у нее лечились, они не заходили к ней в дом, однако радовались, обнаружив ее в больничной палатке. Ариана над ее удивлением посмеялась, но потом объяснила. Лекарства, сделанные Леной, действительно помогали гораздо лучше, чем другие, сделанные без применения магии. Ариана считала, что Лена невольно вкладывает свою магию в отвары и мази, просто искренне желая, чтобы лекарства были действенными. А Лена научилась не падать в обморок при виде крови, по крайней мере сразу, пока помощь еще не была оказана. Она промывала раны, смазывала, накладывала травы, перевязывала, а уже потом могла сбегать в уборную потошниться. Раны в основном были производственными травмами: глубокий порез, огромная заноза, сильный ушиб. По пустякам эльфы не обращались. Хронических больных было немного, и большей частью эти болезни были связаны тоже с войной: плохо залеченные раны давали о себе знать. Вот как у Милита и шута: у них могло одновременно прихватить сердце. По уверениям Арианы, это было неопасно, сердечной болезнью считаться не могло, но, похоже, должно было остаться с ними до конца дней. Когда это случилось впервые, Лена переполошилась: она обрабатывала ожог на ноге одному парню, которого привел, точнее принес, Милит. Милит, отпускавший ехидные комментарии насчет некоего неумехи, способного вылить горячую смолу не в лохань для приготовления чего-то строительного, а на собственную ногу, вдруг страшно побледнел, схватился за грудь и согнулся в три погибели. Лена вместе с неумехой вдвоем кое-как уложили его на кровать, подоспела Ариана, внимательно сына осмотрела и грустно улыбнулась: это рана шута заболела. Сердце ведь было задето стрелой, а подобное никогда не проходит бесследно. «Ага, – уже розовея, но еще задыхаясь, согласился Милит, – обычно они вообще не проходят. То есть обычно их у живых не бывает».
После этого первого приступа Лена попоила их обоих отваром, приготовленным с огромным желанием помочь и полным незнанием, как бы вложить это желание в лекарство. Они честно глотали, хотя отвар был ужасно горьким, а чувствовали оба себя прекрасно, но, хоть слова «профилактика» не слышали, понимали, что болезнь нужно давить в зародыше.
А в конце зимы в лагерь пришла Странница. Прослышав об этом, Лена велела шуту не высовывать носа из дома, посадила под дверью Маркуса, а под окном – Гару, и пошла выяснять отношения с очередной сестрицей. Та обрадовалась – жуть, бросилась обниматься и просто лучилась счастьем. Желание убивать сразу пропало: уж что Лена неизменно чувствовала, так это искренность. Лиасс слегка улыбнулся – он как раз отвечал на вопросы любопытной дамочки – и оставил их наедине, хотя Лена и не сомневалась, что черный эльф у входа в палатку напряженно вслушивается в тишину: вдруг Аиллене понадобится помощь.