Мы с Чейдом переглянулись. Я покосился на Ланта. Он рассматривал жидкость в кружке. Вздохнул, как будто решаясь, а потом одним глотком выпил остаток. Страдальчески сморщившись, он замер, сжимая кружку, закрыл глаза, нахмурился и сжался.
— О, святая Эда, — простонал он. — Нет. Нет, нет, нет!
Чейд подошел к нему. Он положил руки на плечи Ланта, наклонился, и с нежностью, которую я редко видел в нем, прошептал:
— Вспомни все. Только так ты можешь помочь ей. Вспоминай.
Лант спрятал лицо в ладонях, и я вдруг понял, какой же он еще юный. Ему не было и двадцати. Вырос в более мягкой обстановке, чем я. Побои наемников вполне могли оказаться первым насилием в его жизни. Он никогда не махал веслом на боевой галере, и уж тем более не замахивался топором на живого человека. Чейд говорил мне, что Лант — не убийца. А я доверил ему жизнь Би. И Шан.
— Расскажи мне, что случилось, — прошептал Чейд. Я откинулся на спинку кресла и замер.
Лант с трудом заговорил.
— Да. Мы вернулись сюда после того, как Баджерлок и нищий вошли в Скилл-колонну. Я, и Шан… — его голос дрогнул. — И Би. Мы совершенно не понимали, что случилось в Приречных дубах, почему он убил собаку и выкупил ее щенков, почему ударил нищего, а потом с помощью магии унес его в Баккип. Мы, то есть, Шан и я, были очень возмущены всем. Сначала он сказал, что я не гожусь быть учителем Би, а затем ушел и оставил мне заботиться о ней. И еще он крепко оскорбил леди Шан! — как-то по-детски обиженно пожаловался Лант Чейду. Старик вопросительно взглянул на меня. Я ответил ему безучастным взглядом.
— Обсудим завтра.
Услышав меня, Лант выпрямился.
— Да. Так вот. Вот представляете, как растерялись слуги, особенно дворецкий Рэвел, когда хозяин не вернулся. Мы с Шан заверили их, что несколько дней сможем последить за домом. И хоть мы и устали, но в ту же ночь начали обдумывать, как устроить Зимний праздник. И очень задержались. Так что следующим утром проснулись поздно. К сожалению, должен признать, что я опоздал на урок в классную комнату. Би там была, казалось, она не выспалась, но в целом выглядела неплохо. Утром, когда мы расходились, Шан сказала, что распорядится украсить дом и поговорит с пришедшими музыкантами, чтобы понять, нужны ли нам еще менестрели… — он вдруг посмотрел на Чейда. — Вы сегодня говорили, что мою сестру похитили… — Я смотрел, как понимание проникает в него. — Эта сестра — Шан? Действительно? Моя кровная сестра?
— Вы оба мои дети, оба Фаллстары, — заверил его Чейд.
Заметил ли он волнение, на миг проступившее на лице Ланта? Что же прошло между ним и Шан тем поздним вечером? Я решил, что совершенно не хочу это знать.
— Продолжай, — подтолкнул Чейд сына. Писец прикрыл рот рукой. Он вздрогнул, но быстро взял себя в руки, попытался сесть ровнее и поморщился от боли. Чейд посмотрел на меня. — Валерьяну и ивовую кору, пожалуйста, — попросил он.
Я взял кружку Ланта и, слушая, заваривал чай.
— Так вот, только мы с учениками начали заниматься, как услышали шум. Меня это не встревожило, но показалось странным, будто где-то ссорились и били посуду слуги. Я сказал детям, чтобы они оставались на месте, и вышел в коридор. Вскоре я понял, что звуки идут от главного входа, а не с кухни. Я услышал крик Рэвела, и побежал в сторону шума. В холле я увидел Рэвела и двух парней. Они пытались закрыть двери, а с той стороны кто-то ломился в них и кричал. Мне подумалось, что там кто-то пьяный. Потом в щели появился меч и достал руку одного из парней. Я закричал Рэвелу, чтобы они продержались, пока я ищу помощь. Я побежал за оружием и по дороге кричал, призывая слуг и предупреждая Шан. Потом схватил старый меч, который всегда висел тут, над камином. И побежал обратно.
Он облизнул губы. Его взгляд стал отсутствующим, а дыхание — глубоким.
— Фитц, — тихо сказал Чейд. — Добавь-ка эльфовой коры в его чай.
Персеверанс опередил меня. Он схватил заварник, взял кружку из рук Ланта и добавил в нее настой. Лант не пошевелился. Чейд так и стоял у него за спиной. Он наклонился и тихо произнес:
— Сынок, возьми кружку. И выпей.
Острая боль пронзила меня. Неужели это ревность?
Лант повиновался отцу. В это раз он даже не поморщился.
— Я никогда не был воином. Ты ведь знаешь это. Да вы оба это знаете! — его признание прозвучало скорее как обвинение.
