В среднем Причумышье вокруг партизанского вожака Рогова скапливались огромные силы. Роговцы смело нападали на колчаковскую милицию, громили карательные отряды. Большая территория Присалаирья стала недоступной для колчаковцев. Там восстанавливалась Советская власть.
Что пора его отряду влиться в войско Рогова — это коммунар понимал как необходимость. Против колчаковцев нужен единый крепкий кулак. Но как попасть к Рогову, если все пути-дороги оседланы карателями? Прорываться? Да, прорываться! Только для этого надо хорошо знать расположение сил колчаковцев. А отряд за последнее время, спасаясь от разгрома, ослабил разведку.
Пользуясь наступившей передышкой, Путилин решил, как он сказал, «прощупать округу». Разведчики проникали в деревни и села, встречались с пастухами, собирая сведения о беляках.
Мария «нарядилась» в мужскую одежду. Она не отличалась дородством, а после всего пережитого похудела и теперь в прожженных у костра и латаных штанах, замызганной поддевке, старой вытертой заячьей шапке походила на подростка. Ей поначалу предстояло проверить, где находится отряд Петуха.
Она села на захудалую кобыленку Пантюхи Аверьянова и выехала из Низинки ночью, чтобы не видел ее никто, кроме дозорных, которым было сказано молчать о том, когда и в каком направлении уезжают разведчики. Эта предосторожность стала необходимой после того, как Путилин и разведчики заподозрили в отряде чье-то предательство. Следом за Марией неприметно тронулись трое разведчиков во главе с Ванюхой Совриковым.
Утром Мария появилась возле деревни Медунцовки, где, по примерным сведениям, расположился отряд есаула. Подъехала к пастуху, который только что выгнал в поскотину стадо. Спросила, не прибилась ли к медунцовским коровам рыжая телка с белым пятном на лбу. Уже два дня, как, шалава, потерялась. Может быть, жива, а может колчаки зарезали…
От пастухов и чабанов партизанская разведка часто получала сведения о беляках. Но этот пастух был угрюмый нелюдим. Вчера под вечер уже подъезжал к нему Ванюха Совриков. Поинтересовался, стоит ли еще отряд Птицына в деревне. Пастух буркнул хмуро: «Кто знает…»
И больше ничего не пожелал добавить, на все вопросы отвечал одинаково: «Откуда мне знать?»
Мария не надеялась, что и теперь он разговорится. Однако пастух заинтересованно спросил:
— А ты чей будешь, парень?
Мария сказала, несколько переменив голос:
— Из Брусянки я… Пантюха Аверьянов.
— Как же, знаю Ларивона Аверьянова. Невезучий скажу, твой тятька. Летось у него корова в чарусе уходилась, ныне вот телка отбилась. Хотя, может, и не сама отбилась. Время такое…
Вздохнув, пастух поскреб пятерней в скатанной, как пакля, серебряной бородке.
— Скотину ли ныне только отбивают? С погонами — так те лиходеи. Да и с красными бантами кои — не лучше. На той неделе Кривопятый девку мою сграбастал. Я заступился, так он челюсть мне кулаком выставил. Ладно, кожаная баба, коя с ним ездит, подоспела. Иначе беды девке не миновать бы.
«Ну, и спасительница эта — не лучше Коськи! Оба паразиты!» — усмехнулась про себя Мария. Сказала спокойно:
— В Брусянке у нас партизаны стояли, так никого вроде не обидели.
— Слыхал, там федотовский отряд стоял. Это точно: Иван Федотов чужого не хапал. За бедняков горой стоял, только богатеев теснил. Боевой был матрос, за правду народную голову положил.
У Марии дрогнули губы, защипало глаза. Она поспешно отвернулась.
Заметил это пастух или нет, но стал еще словоохотливее.
— Ныне федотовским-то отрядом, сказывали, большевик из Питера командует. Сам Ленин будто его послал. Ну и, знамо, тоже народ забижать не дает. И Марья, жинка-то матросова, там же ныне…
Пастух бросил на Марию пытливый взгляд. Скорей всего, он приглядывался, стоит ли шибко откровенничать, но Марии подумалось: уж не опознал ли он ее? Пастух продолжал:
— А Марья-то, сказывали, особливо для белых страшна. Потому ни пулей, ни шашкой не возьмешь ее.
«Ох, и этот примется трепаться о колдовстве!» — с досадой подумала Мария. Осточертели ей такие разговоры, но не станешь же сейчас убеждать, что не такая она, Мария Федотова.
— Только я так смекаю: всякие бесовские проделки тут зря приплетают, — неожиданно повернул свои рассуждения пастух. — Солдаты-то под страхом живут. Которые кары за содеянное боятся, а которым жутко погибать за извергов. А Марья страху не ведает от того, что себя, поди, не помнит, когда на супостата кидается. За дите, за мужа мстит, вот и бьет без промаха.
«Значит, не все еще на чертовщине помешались», — обрадовалась Мария. И хотя все еще оставалось неясным, опознал ее пастух или нет, Мария поняла, что он явно сочувствует партизанам. И это вызывало недоумение: почему же вчера он был столь неприветлив с Совриковым?
Будто отвечая на ее мысли, пастух как-то странно хмыкнул:
— Оно, по уму-то прикинуть, как страх шкуру охолодит, так и без вины язык онемеет. Доведись до меня…
Мария невольно хмыкнула от такого признания.
— Ты чего, паря? — сразу насторожился пастух, сделался хмурым.
— Да больно чудно, — нашлась Мария. — Я Марью эту за поворотом вон встретил и не убоялся, о телке спросил.
— А она чего?
