Наблюдали за Марией не только свои разведчики. От ее внимания не ускользнуло, что едва она угнала телку за березник, как с другого конца этого же леска к пастуху подскакал верховой. И, видимо, успокоенный объяснением пастуха, тут же уехал обратно. Вершник был в крестьянской одежде, но ясно ж кто…
За первым же увалом разведчики подъехали к Марии. После короткого совещания Ванюха Совриков во весь отпор поскакал с донесением к Путилину. Одного из разведчиков Мария оставила у первой развилки дорог, со вторым двинулась к другой развилке. Лошадь под ней посеменила трусцой, и никак не удавалось пустить рысью. Тогда Мария оставила ее в березнике, сама села за спину разведчика.
Остановившись у второй развилки, отвели коня в лесок, сами засели в кустах ивняка.
Ждать пришлось недолго. Послышался скрип колес, затем из низинки появилась каурая лошадь, впряженная в двуколку. На двуколке восседал широкоплечий старик с отменной бородой: она была не просто седая, а с синим отливом, как снег по весне. Ошибки быть не могло: он, отпевец.
Мария вышла навстречу. Старик взглянул на нее пронизывающим взглядом и продолжал спокойно ехать.
— Эй, синий, поворачивай-ка в лес! Живо! — скомандовала Мария.
Старик не вздрогнул, не дернул вожжи, не стегнул коня, отозвался тихо:
— Нельзя мне возвертаться.
Вот тебе раз! Да за кого он ее принял? Уж не за одного ли из тех конников, которые, напялив крестьянскую одежду, поджидали его?
— Ты, паразит, будешь слушаться? Думаешь, я шучу? Так красные партизаны с белыми гадами не шутят! — Мария сунула руку за пазуху, намереваясь выхватить наган.
Старик так же спокойно сказал:
— Не пужай, Марья, я уж пуганый.
Это «Марья» прозвучало столь неожиданно, что обескуражило партизанку.
— Как, как ты сказал? — пробормотала она.
— А как слышала. Баба ты лихая, да только и я не трус. Ежели надо, давай говорить ладом, без пукалок, — старик придержал коня, посмотрел на Марию вопросительно.
— Но откуда ты взял, что я Марья? — вместо ответа спросила она.
— Я не взял — меня упредили. Страшная Мария обрядилась, мол, в одежу Пантюхи Аверьянова и отправилась кого-то выслеживать. Наказали: будь особливо осторожен.
Старик вроде сам давал ей в руки нить, рассказывая о том, о чем должен был молчать даже при допросе. Это вызывало недоверие к его словам. Все же Мария спросила возможно строже:
— Кто упредил?
Старик прищурил левый глаз, уперся в нее хитрющим правым.
— Бойка! Так вот прямо и сказать?
— Ну, а не скажешь… Василий, иди-ка сюда, — позвала она второго разведчика. И когда тот подошел, сказала ему: — Бери за узду, веди в лесок, на дороге разговаривать неспособно.
Василий вел коня в поводу, старик продолжал сидеть на двуколке, Мария позади, держа браунинг наготове. Когда забрались поглубже в лесок, Мария, продолжая держать руку за пазухой, сказала строго:
— Ну, дед, выкладывай все начистоту.
— Не пужай, говорю! Хочешь, давай толковать мирно.
— А может быть, раскланяться да разъехаться? — усмехнулась Мария.
— Нет, теперь уж так запросто не разъехаться, — согласился отпевец. — А дотолковаться, поди, можно: люди ведь мы.
Не доводилось еще Марии «дотолковываться» с врагом. От одного этого слова у нее все закипало в груди, но пересилила себя, сдержанно кивнула: слушаю, мол, выкладывай свои условия.
Старик вдруг занервничал, принялся беспокойно оглядываться по сторонам. Мария одернула его:
— Не верти башкой! Здесь никто нас не видит и не слышит.
— Верно, верно! Да вишь…
Оглядываться отпевец перестал, но зачастил так, что слова наскакивали одно на другое, и трудно было понять, что он говорил. Впрочем, основное Мария поняла. Старик уверял, что его принудили стать связным, угрожали пристрелить, как собаку. Сам он смерти не боится, пожил, слава богу. Но у него сын погиб в германскую, сноха надорвалась на пашне, теперь еле бродит, старуха — того хуже, а внучат трое. Куда они без него? Вот и уступил, хотя раньше перед медведем не робел, пятерых повалил. А теперь видит: белым все равно скоро конец. И ежели красные оставят его в покое при внуках, то он готов сказать, кто у них предатель.
До омерзения противно было Марии слушать, как захлебывался словами старик. Обещать что-либо от имени партизан ей никто не поручал. Но, кроме старика, другой же никто не назовет имя предателя. И она пообещала:
— Скажешь — пальцем не тронем.
— Поклянись именем Христовым.
— Ну, в Христа я теперь не верю! — жестко сказала Мария. — Даю слово красной партизанки.
Старик разочарованно вздохнул. Потом произнес опять удивительно спокойно, будто не он нервничал за минуту до того:
— Космачев это.
Марию так и подбросило.
— Врешь!
— Чего мне врать? Он велел передать есаулу, что Путилин хочет объединиться с Роговым, а сегодня отряд уходит в тайгу. На ночевку остановятся возле приисков. Удобно напасть ночью.
