Пока мы там возились, я вдруг заметил, как Мари воодушевилась. Она прямо рвалась вперед. Я не знал, как с ней быть. Я подозревал, что ей не терпится добраться до места, но наверняка не знал, и тут вдруг на меня все будто навалилось и захотелось кричать. Она была как умственно отсталая. А мне пришло в голову, что дорога дальше еще больше разбита и вдруг то, что ее разбило, теперь поджидает нас, а кроме меня, некому оберегать Мари и доставить ее до места, и я боялся, что не смогу. Мне никогда еще не приходилось так заботиться о другом человеке. К тому же мы были совсем- совсем одни. Я понял, что не жду от этого путешествия ничего хорошего.
Но мне нужно было как-то довести Мари до конца, поэтому я прямо силой взял себя в руки – собрал волю в кулак – и потащил Мари дальше, и мы перебрались через мертвую реку и все-таки взобрались на следующий холм.
Потом нам полегчало, в основном потому, что Мари стала больше похожа на человека. Она еще не очень хорошо говорила, но после нескольких подъемов и спусков вдруг запела: «В гору да под гору до самого Лондона. Шажок да другой – Вавилон за горой». А когда я спросил, что это значит, она ответила: «Стишок для скакалки. На „горой“ – скачок с разворотом». Я понятия не имел, о чем это она. А потом она как спросит:
– У тебя в Бристолии такое есть?
Я ответил:
– Немного похоже на Неоформленные земли.
– Рассказывай, – говорит она.
Вот я и рассказывал про Бристолию весь следующий участок, и мне стало гораздо легче, и тут мы вдруг спустились по длинному склону к другой реке.
Там была вода. Я видел, как она блестит. В остальном река была мертвая и черная. И невероятно широкая, а судя по тому, как блестела рябь, еще и очень быстрая. Через нее был перекинут огромный длинный мост. Было видно, что мост чуть-чуть светится, как остальная дорога, выгибается и теряется вдали. На ближнем конце стояли по обе стороны такие высоченные столбы – даже не столбы, а резные статуи. Когда мы подошли поближе, я только и сумел разглядеть, что это какие-то крылатые существа. Но подробно так и не рассмотрел. Едва мы подошли совсем близко и что-то стало видно, как на ворота и дорогу перед мостом упала черная тень, и все в ней утонуло.
Мы ступили в тень – там было холодно, – и тут левая статуя заговорила. Я так испугался, что даже подумал – в обморок упаду. Голос у нее был густой, гулкий, такой бывает, если кричать в молочную бутылку, и он сказал:
– Стойте! Именем создателя форм!
Потом заговорила статуя справа.
– Стойте! Именем создателя сил! – сказала она.
И сначала я подумал, что они развернули по крылу и перегородили вход на мост. Но когда я пригляделся, оказалось, что это скорее решетка – такая перистая и паутинистая, вроде кристаллов, какие бывают внутри камней. Я подергал за нее – она была холодная, как смерть, и не поддавалась.
Потом подошел еще кто-то и поглядел на нас сквозь середину решетки. Я его не рассмотрел, но страшный он был – просто жуть. Он спросил резким холодным голосом:
– Что это вы здесь делаете?
К этому времени у меня уже зубы стучали. Я стиснул их и ответил:
– Нам надо в Вавилон. – И поскорее попятился.
Он сказал:
– Так, как сейчас, вас в Вавилон не пустят. Поворачивайте.
– Нет, – говорю, – я не могу вернуться из-за Мари. Что нужно, чтобы вы нас пропустили?
Честное слово, он улыбнулся. И сказал – этак весело:
– Гораздо меньше, чем у вас уже есть, или немного больше.
Мне-то казалось, у нас всего так мало, что меньше просто не бывает, поэтому я спросил:
– Чего именно больше и насколько?
– Вам надо вернуться и спросить об этом тех, кто послал вас, – ответил он.
– Боже мой! – сказал я. – Послушайте, а может, есть надежда, что вы пропустите нас за ворота как есть?
– Нет, – ответил он. – Вернитесь и попросите еще строфу.
– Ладно, – сказал я. Мне было обидно и очень страшно, потому что свечи-то горят, а Мари ходит так медленно. – Тогда мне придется оставить здесь Мари, пока я хожу туда-обратно, – сказал я, – иначе мы и к утру не обернемся. Вы ведь не тронете ее, пока меня нет?
Оттого что я подумал, будто он может навредить Мари, он пришел в бешенство – я это почувствовал: его ярость обдала меня сквозь решетку, словно холодный ветер.
– Никто и ничто не коснется ее, – презрительно ответил он. – Уходи.
Тогда я усадил Мари на самом краю тени, где было теплее, и потратил кучу времени на то, чтобы втолковать ей, что она должна сидеть здесь и никуда не уходить, а потом еще и вытащил из нее честное слово, что она не сдвинется с места. В конце концов она сказала:
– Беги. Со мной все будет хорошо.
Как будто все-таки поняла меня.
