«Я же говорила, мужчины не умеют…» – мама развела руками. Она пролетела надо мной и ускользнула в проеме двери, растаяв в сумраке коридора.
Я почувствовала в животе шевеление. Замерла. Еще раз. Это было страшно. Неожиданно ты в самом деле понимаешь, что внутри выросшего живота – ребенок. Кто он? Какой он? Эти вопросы, они задаются каждый день, но вот один толчок – и ответ дан: «Я твой, мама, твой малыш».
Я решительно побежала в магазин посуды. Он находился недалеко от метро, однажды мы с мамой купили там набор керамических тарелок. Сейчас я хотела купить вазу. Пухлую, из цветного стекла, чтобы края были ребристые с легкими выпуклыми пузырьками. Так живо себе ее представила, что мысли не возникло, будто она может и не существовать в природе, не то что продаваться в магазине.
Я семенила ногами, словно смешная толстая такса. Мимо проходили люди: тонкие фужеры, граненые стаканы, глиняные горшочки и резные цветные графины. Мой малыш будет цветной вазой. Там будут живые цветы. Да, да…
И я купила эту вазу. Не удивилась даже. Знала, что она должна быть именно тем рисунком, который видела я внутри себя. Возле метро пожилая женщина продавала букет цветов.
На подоконник я поставила вазу, а в нее – цветы. Кажется, я могу оживить этот дом. Я и ребенок внутри меня – мы в этом мире теперь живые, с танцем и вихрем, с осколками стекла, о которое режешь ноги, мы люди, а не скользкие тени, рассыпанные по земле. Через них переступают, не замечая, что это не тени вовсе.
Усевшись на окно, наблюдала. Машины, троллейбусы, автобусы. Мать бежит с ребенком, он еле успевает за ней. Пожилой мужчина бредет, опираясь на трость. Навстречу компания молодых ребят, они смеются, дурачатся, прыгают друг другу на спину. Я вспомнила первые курсы, когда после занятий многие расходились по лавочкам, что стояли возле здания университета. Сколько шума и хохота исходило от девушек и парней! Частенько я стояла поодаль, наблюдая за ними, в самом искреннем желании примкнуть к ним. Стать столь же легкой и смешливой. И пусть прыщавый парнишка с длинными волосами и старой косухе щупает пальцами меня за талию. Пусть пиво бродит в желудке и рот пахнет солодом. Как хочется заливисто хохотать, запрокинув голову назад, или громко спорить, произнося сложные слова, в попытке казаться умненькой и славной девчушкой. Утром мучиться от похмелья, вставать с чужой постели и бежать на пары. Шептаться с подругой, рассказывая вчерашние непристойности, строить нереальные планы и бежать, бежать, бежать.
Я всего этого не умела. Меня выключили. Кто-то однажды нажал на кнопку, погасив свет, сломав выключатель, лишив меня права на всеобщую радость, на это умение бежать. Как ни пыталась вымучить веселье, как ни старалась примкнуть к компании, всегда чувствовала себя лишней, ощущала страх. Я им не нравлюсь. Потому что я не умею. И я сливалась с обоями, растворяясь в окружающем пространстве в невидимый цвет, нелепый рисунок на стенах, выдавая свое присутствие лишь дыханием. Но кто прислушивается к чужому дыханию?
Если бы рядом был Левка. Он бы научил меня этой легкости, решительно отругал за пессимизм и недоверие. Я достала его последнее письмо. Часто я перечитывала его. Левкин почерк. Круглые, немного сползающие друг на друга буквы, словно горошины, которым тесно в этом ряду и они норовят выпрыгнуть, напоминали мне о тепле дружеской руки. «Твой Левка», – подпись. Я очень скучала по нему.
Муравьи и тараканы бегали даже днем, нисколько нас не пугаясь. Квартира была большой, двухкомнатной, с высокими потолками, широкими проемами, старым скрипучим рыжим паркетом. Было тяжело дышать среди шкафов и кроватей, древних кресел и пыльных картин. Под мебелью и за ней прятались сломанные люстры, советский пылесос, книги с вырванными страницами, топор и желтые газеты. В одной из тумбочек мы нашли вязаные вещи – свитера и несколько детских пинеток.
– Как он здесь жил? – мама нерешительно замерла посреди комнаты.
– Это кошмар, мама, – я зажала нос рукой. – Невозможно дышать.
– Не волнуйся, мы все выбросим. Сделаем ремонт. Будет красиво.
Спали среди картонных коробок с нашими вещами, которые мы с мамой собирали месяц (эти коробки мы вымаливали у продавщиц в магазинах). В папином хламе, в ветхом запахе, который проникал прямо под кожу.
В школу я впервые бежала с радостью, подальше от чужого пространства.
Вечерами мы выносили хлам к мусорным бакам. До поздней ночи таскали мы всю папину жизнь, рассыпавшуюся на треснутые плафоны, незаконченные картины, застывшие тюбики с краской, застиранные куртки и штаны. Табуретки в грязных пятнах, посуду, которая пожелтела от плохо смытого чая и жирного супа. Тяжелую мебель выносили рабочие. Когда наконец квартира опустела, во мне впервые мелькнула надежда, что я смогу здесь жить. О папе напоминало лишь глубокое кресло, в нем вечерами под абажуром пряталась мама.
