Она смотрит на нее в полном изумлении. Папа опять тянется к ней, его лицо залито кровью.
Я зажимаю руками уши. А последнее, что перед собой вижу перед тем, как закрыть глаза, это мама – стоит на коленях в лунном свете и сжимает в руках кость, занеся ее высоко над головой.
Через какое-то время, когда мне кажется, что окрестный воздух успокоился, открываю их опять. Мама лежит рядом с закрытыми глазами. Я думаю, что она умерла, но она дышит, что уже хорошо.
На бесформенную груду, лежащую в свете фар, даже не смотрю.
ЖИРНЫЙ КРАСНЫЙ КРЕСТ.
Видя, что я расстроена, Бледняшка Колли тоже впадает в грусть. Превращается в холодный, серебристо-золотистый туман, диадемой опускающийся мне на виски. На деле это приносит огромное успокоение, поэтому сердце у меня в груди тут же угомоняется, а мир на периферии зрения останавливает свою пляску.
«Я всегда думала, что ты ненастоящая, кто-то вроде воображаемой подруги, – говорю ей я. – Но когда мама рассказала про вставку, мне подумалось, что в этом и в самом деле есть смысл, что у меня и правда наследственный умственный сбой. Так кто же ты такая, Бледняшка Колли?»
Теперь мир превратился в полную бессмыслицу, и все мои представления оказались ошибкой. Я произношу то, что у меня на сердце, хотя это и полная ерунда.
«Думаю… Я думаю, ты моя сестра».
«У меня болит бок, Бледняшка Колли».
«Я так рада, что ты рядом со мной».
Она протяжно вздыхает, простирается над моей головой и заключает меня в свои золотисто-серебристые объятия.
И вдруг я чувствую, что ее очертания начинают тускнеть.
«Ты была просто великолепна, – говорю ей я, – озарила мне путь и нашла кость, чтобы его ударить».
Она тает, и вскоре от нее в воздухе остается лишь серебристая пыль. Голос слабеет и переходит в шепот.
«Подожди, Бледняшка Колли, подожди! – воплю ей я. – Стой!»
Она же мне так нужна. Мы с ней всегда были вместе.
«
– Колли?
Мама пришла в себя. Ее глаза устремлены куда-то мне за спину, в сгущающуюся за светом фар папиной машины тьму. Там, на самой периферии освещенного пространства, что-то движется.
– О господи, – говорит мама, – они пришли.
Он ступает в круг света, как хозяин, хотя в некотором роде так оно и есть. Здесь много лет был его дом. Постарел, поседел, шерсть поредела и торчит клочьями. Но нашлепка из зубного цемента на голове в целости и сохранности. Впрочем, я узнала бы его и без нее. Будто услышав мои мысли, он поворачивается ко мне, скалится, и я вижу, что в его мощной челюсти не хватает пары зубов. Я вижу свое отражение в его золотистых глазах. В них – вся пустыня. Он до сих пор король.
– Замри, – тихо говорю я Колли, – и чтобы ни мускул не шевельнулся.
Попросить ее закрыть глаза на случай, если придется бежать, не могу. Хотелось бы, чтобы могла.
Потом подходят ближе и другие, выступая из тени густой стрельчатой травы. Наверняка вырыли где-то под забором проход. Их с полдюжины. У каждого желтые глаза, но чистокровными койотами их не назовешь. У одного на голове пружинится резвый хохолок. У другого золотисто-коричневая, как у немецкой овчарки, шерсть. Мягко ступая лапами, койот подходит к Ирвину и на миг останавливается. Потом опускает голову, хватает своими могучими челюстями отворот его брюк и тихонько, осторожно на себя тянет.
Ирвин шевелится, у него трепещут пальцы, а с губ срывается звук отвращения, словно ему в рот сунули какую-то мерзость. Койот замирает, потом тянет опять. Можно сказать, даже вежливо.
