Какое – плетись! Жёлудь так и скачет впереди всех.
Вот и пришли они в густой, дремучий лес, а в том лесу стоит избушка. Глядят – в избушке никого нет. Огонь давно погас, а на шестке стоит кулиш[69]. Жёлудь не промах – вскочил в кулиш, верёвочка растянулась на пороге, колотушку положил дед на полку, селезня посадил на печку, а сам стал за дверью. Пришёл Верлиока, кинул дрова на землю и стал поправлять в печке. Желудь, сидя в кулише, затянул песню:
– Пи… пи… пи! Пришли Верлиоку бить!
– Цыц, кулиш! В ведро вылью, – крикнул Верлиока.
А жёлудь не слушает его, знай своё пищит. Верлиока рассердился, схватил горшок да бух кулиш в ведро. Желудь как выскочит из ведра, щёлк Верлиоку прямо в глаз, выбил и последний. Верлиока кинулся было наутёк, да не тут-то было – верёвочка перецепила его, и Верлиока упал. Колотушка с полки, а дед из-за дверей, и давай его потчевать; а селезень за печкой сидит да приговаривает:
– Так, так, так!
Не помогли Верлиоке ни его сила, ни его отвага. Вот вам сказка, а мне бубликов вязка.
Пришёл солдат в деревню и просится ночевать к мужику.
– Я бы тебя пустил, служивый, – говорит мужик, – да у меня свадьба заводится, негде тебе спать будет.
– Ничего, солдату везде место!
– Ну, ступай!
Видит солдат, что у мужика лошадь в сани запряжена, и спрашивает:
– Куда, хозяин, отправляешься?
– Да, вишь, у нас такое заведение: у кого свадьба, тот и поезжай к колдуну да вези подарок! Самый бедный без двадцати рублёв не отделается, а коли богат, так и пятидесяти мало; а не отвезёшь подарка, всю свадьбу испортит!
– Послушай, хозяин! Не вози, и так сойдёт!
Крепко уверил мужика, тот послушался и не поехал к колдуну с гостинцами.
Вот начали свадьбу играть, повезли жениха с невестою закон принимать; едут дорогою, а навстречу поезду бык несётся, так и ревёт, рогами землю копает. Все поезжане испугалися, а солдат усом не мигнёт: где ни взялася – выскочила из-под него собака, бросилась на быка и прямо за глотку вцепилась – бык так и грохнулся наземь. Едут дальше, а навстречу поезду огромный медведь.
– Не бойтесь, – кричит солдат, – я худа не допущу!
Опять где ни взялася – выскочила из-под него собака, кинулась на медведя и давай его душить; медведь заревел и издох. Миновала та беда, снова едут дальше; а навстречу поезду заяц выскочил и перебежал дорогу чуть-чуть не под ногами передней тройки. Лошади остановились, храпят, а с места не трогаются!
– Не дури, заяц, – крикнул на него солдат, – мы опосля поговорим с тобой! – и тотчас весь поезд легко двинулся.
Приехали к церкви благополучно, обвенчали жениха с невестою и отправились назад в свою деревню. Стали ко двору подъезжать, а на воротах чёрный ворон сидит да громко каркает – лошади опять стали, ни одна с места не тронется.
– Не дури, ворон, – крикнул на него солдат, – мы с тобой опосля потолкуем.
Ворон улетел, лошади в ворота пошли.
Вот посадили молодых за стол; гости и родичи свои места заняли – как следует, по порядку; начали есть, пить, веселиться. А колдун крепко осердился; гостинцев ему не́ дали, пробовал было страхи напускать – и то дело не выгорело! Вот пришёл сам в избу, шапку не ломает, образам не молится, честным людям не кланяется; и говорит солдату:
– Я на тебя сердит!
– А за что на меня сердиться? Ни я не занимал у тебя, ни ты мне не должен! Давай-ка лучше пить да гулять.
– Давай!
Взял колдун со стола ендову[70] пива, налил стакан и подносит солдату:
– Выпей, служивый!
Солдат выпил – у него все зубы в стакан выпадали!
– Эх, братец, – говорит солдат, – как мне без зубов-то быть? Чем будет сухари грызть?
Взял да и бросил зубы в рот – они опять стали по-прежнему.
– Ну, теперь я поднесу! Выпей-ка от меня стакан пива!
Колдун выпил – у него глаза вылезли! Солдат подхватил его глаза и забросил неведомо куда. Остался колдун на всю жизнь слепым и закаялся страхи напускать, над людьми мудрить; а мужики и бабы стали за служивого бога молить.
Жил-был скупой скряга, старик; имел двух сыновей и множество денег; послышал смерть, запёрся один в избе и сел на сундук, начал глотать золотые деньги и есть ассигнации и так покончил свою жизнь. Пришли сыновья, положили мёртвого под святые иконы и позвали дьячка читать псалтырь. Вдруг в самую полночь является в образе человека нечистый, поднял мёртвого старика на плечо и сказал:
– Держи, дьячок, полу!
И начал труси́ть[71] старика:
– Деньги твои, а мешок мой!
Понёс его и невидим стал.
