— Я вовсе не сужу его, — смиренно заверила Эжени, лихорадочно размышляя, на кого мог так грозно ругаться обычно спокойный и робкий Луи де Матиньи. На Марту? Но служанка говорила, что хозяин добр к ней, да и остальные слуги упоминали его мягкий и незлобивый нрав. Конечно, он мог однажды сорваться в гневе: Марта уже и думать забыла про тот случай, Луи тоже, а попугай запомнил и повторил. И всё же резкий крик Жакоба заставил Эжени насторожиться. Попрощавшись с красным, как варёный рак, и очень недовольным Луи де Матиньи, она бросилась на улицу, где её уже ожидал Леон.
Путь до деревни занял немного времени — Эжени едва успела рассказать о странной выходке попугая, пока копыта Ланселота и вороной кобылицы глухо стучали по земле и влажно чавкали, погружаясь в глубокую чёрную грязь. Леон не воспринял её слова всерьёз: он усмехнулся и заметил, что нет нужды учить Жакоба ругательствам — он прекрасно учится сам. В ответ на осторожное замечание Эжени, что Луи, скорее всего, ругал при попугае какую-то женщину, бывший капитан сказал, что этой женщиной могла быть Марта или какая-то другая служанка, бывшая в замке до неё.
— Или вы думаете, что де Матиньи в пух и прах разругался с какой-то женщиной, потом в гневе убил её, и теперь её призрак бродит по замку, а попугай оказался свидетелем убийства и невольно раскрыл нам свою тайну? — спросил Леон, не скрывая иронии. — Тогда нам следует попрощаться с бедным Жакобом, ведь хозяин наверняка свернёт ему шею, чтобы тот больше ничего не разболтал.
— Вообще-то это была ваша идея насчёт того, что Луи может оказаться убийцей, а Дева в белом — жертвой, которая преследует его, — сухо ответила Эжени.
— Верно, но я передумал после ваших слов о том, что привидение, похоже, не хочет причинить ему никакого вреда. И ещё… — Леон ненадолго замолчал, вид у него при этом был смущённый. — А если я ошибся? Может, это Марта, а не Жакоб, подбросила вам в постель мышей? Но вы ничего не сказали о мышах де Матиньи, и он ругал Марту за то, что она, по его мнению, не выполнила приказ?
— Такое тоже может быть, — Эжени погрустнела и опустила голову. — Тогда Луи гораздо более неприятный человек, чем мне представлялось.
Над деревенькой раскинулось серое низкое мартовское небо, воздух был свеж, волосы и плащи всадников и гривы лошадей трепал холодный ветер. Хромоножка Жанет, судя по всему, была хорошо известна жителям деревни, — первый же встреченный крестьянин объяснил, где она живёт, при этом как-то странно осклабившись и подмигнув Леону. Нужная им особа жила на отшибе, в маленьком и покосившемся домике. На стук долго никто не открывал, но Эжени и её спутник терпеливо ждали, памятуя о недуге Жанет. Наконец дверь со скрипом отворилась, и на пороге предстала молодая, не старше тридцати лет, стройная женщина. Лицо её обладало приятными, хоть и мелковатыми чертами, серо-голубые глаза смотрели настороженно, но истинной гордостью Жанет были волосы — густые, невероятного золотисто-медового цвета, они были заплетены в тяжёлую косу, спадавшую из-под чепца и доходившую до пояса.
Узнав, кто такие её гости и зачем они пожаловали в здешние края, Жанет расцвела улыбкой и, кланяясь едва ли не до земли, проводила их в дом. Хромота, давшая ей прозвище, была почти незаметна: Жанет двигалась невесомой скользящей походкой, и лишь при очень внимательном взгляде можно было заметить, что она слегка наклоняется вправо, а левую ногу подволакивает.
— Как это тебя угораздило? — Леон кивнул на её ногу. — Или это у тебя с рождения?
— Если бы! — вздохнула Жанет, с явным облегчением опускаясь на стул. — Нет, сударь, девочкой я порхала, как птичка, а в беге ни один мальчишка не мог меня обогнать. Но когда мне было десять лет, мы сдуру затеяли играть возле оврага — того, что за дубовой рощей. Он огромный, сударь, обойти его — полдня будешь идти, так что надо или спускаться вниз, или переходить по мосту. А моста-то нет, так что наши мужики то доску какую перекинут, то дерево срубленное положат. Вот мы с мальчишками баловались, бегали по этой доске через овраг — кто быстрее пробежит. А она подо мной возьми да и подломись…
Жанет зажмурилась, заново переживая те ужасные мгновения: впрочем, судя по уверенности, с которой она говорила, её жалостливая история открывалась любопытным слушателям далеко не в первый раз, и все слова, вздохи и зажмуривания были хорошо отрепетированы.
— Полетела я в овраг и сломала ногу, — печально закончила Жанет. — Она так и не срослась, как надо, и прозвали меня с тех пор Хромоножкой. Что ж, ладно хоть шею не свернула, и на том спасибо. Господь уберёг, — она возвела глаза к небу и перекрестилась.
— Какая грустная история, — Эжени вздохнула и чуть подалась вперёд, быстро брошенным взглядом давая понять Леону, что сейчас не надо вмешиваться в их разговор. — Ты, значит, выросла в этих краях?
— Точно так, сударыня, — подтвердила Жанет.
— И знаешь господина Луи де Матиньи?
— Кто ж его не знает! Он в наших землях всем заправляет.
