Монастырь святой Катерины выглядел незыблемым, твёрдо стоящим на земле и всем своим видом внушал уверенность в своей прочности. «Наверное, так и должно выглядеть место, куда люди удаляются от мирской суеты», — подумала Эжени, подъезжая ближе. Крепкое приземистое здание серовато-коричневого цвета с круглыми башенками по бокам и вытянутыми узкими окнами чем-то напомнило ей её собственный замок. Сообщив о цели своего визита и отдав Ланселота на попечение слуг, девушка прошла во двор и огляделась. Сад монастыря изобиловал цветами, среди которых особенно выделялись ярко-алые розы. Эжени с удовольствием подошла бы ближе, полюбовалась ими и вдохнула их аромат, но её уже позвали внутрь.
В монастыре было тихо и сумрачно, яркий солнечный свет почти не проникал сюда через узкие окна. Пахло благовониями, с многочисленных распятий на Эжени смотрело суровое лицо Христа, и она внезапно ощутила слабость и страх, как будто её тайну в любой миг могли раскрыть, как будто Христос оторвал бы руку от распятия, указал на неё и обличающим голосом воскликнул: «Грешница! Блудница! Ведьма! Она взяла в любовники своего стражника, защищает нечистую силу и творит колдовство!». Эжени поспешно тряхнула головой, уверяя себя, что всё это глупости, она — живой человек, а не вампир или ундина, и ничто не помешает ей войти в Божий храм, даже будь она трижды колдуньей.
Матильда де Сен-Мартен, ныне сестра Тереза, ожидала дочь в своей келье. Они не виделись меньше года, но за это время мать Эжени сильно изменилась. Лицо её, и раньше бывшее чуть вытянутым, исхудало и вытянулось ещё больше, большие серые глаза, точь-в-точь такие же, как у дочери, теперь стали и вовсе огромными, тонкие сухие губы и узкие брови казались просто полосками на лице. Чёрное одеяние придавало коже Матильды ещё больше бледности, тёмных волос не было видно из-под платка, но Эжени не сомневалась, что в них уже блестит седина. «Боже, как она постарела!» — ужаснулась она. «Неужели и я к сорока годам стану выглядеть так же?».
— Здравствуй, матушка, — она подавила неизвестно откуда взявшееся желание присесть в реверансе, затворила дверь и скромно опустилась на стул напротив Матильды.
— Эжени, дочь моя, благослови тебя Господь, — мать скорбно вздохнула. — Ты так разрумянилась — щёки прямо горят! Нет ли у тебя жара?
— Это от дороги и от жаркого солнца, — смиренно ответила Эжени, мысленно сетуя на мать. «А если бы я была бледна, она стала бы причитать, что я целыми днями сижу взаперти и не бываю на улице! Почему она так стремится найти во мне какую-нибудь болезнь?».
— Да, дни сейчас и правда очень жаркие, — вздохнула Матильда. — Откроешь окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха, а из него такой запах роз, что просто невозможно дышать! Мать настоятельница выговаривала Полю, нашему садовнику, что он зря посадил эти цветы: они своим запахом и видом отвлекают сестёр от мыслей о Боге и напоминают им о мирских соблазнах.
— У вас такая суровая настоятельница? — поразилась Эжени. — Боже, это ведь просто цветы! Неужели и ты разделяешь её мнение?
— Нет, просто у меня кружится голова от их запаха, — на губах матери промелькнула тень улыбки. — Но должна признать, они очень красивы, и у Поля просто золотые руки, хотя сам он весьма дерзкий юноша. А мать Христина действительно сурова. Я хоть как-то могу противостоять её гневу, меня она не трогает, но молоденьких послушниц не щадит. Бедные девушки! — она с тоской посмотрела на дочь. — Прошу тебя, открой окно. Лучше уж пусть моя голова болит от запаха роз, чем от духоты кельи.
Эжени послушно подошла к узкому окну, отворила его и выглянула наружу. Из окна как раз виднелись кусты роз, усеянные крупными алыми цветами, в которых и впрямь было что-то, напоминающее о порочности, совершенно неуместное в стенах монастыря. Своим запахом, невероятно густым и сладким, своим ярким цветом, своей пышностью они будто бросали вызов иссушённым постом монахиням, дерзко напоминая о радостях земной жизни. Возле одного из кустов возился человек — должно быть, тот самый садовник Поль. Сверху Эжени могла разглядеть только копну густых светлых волос.
— Я писала, что должна поговорить с тобой об одном очень важном деле, — мать повернулась к ней. — Это касается твоего отца.
— Я слушаю, матушка, — Эжени оторвалась от созерцания сада и перевела взгляд на неё.
— Ты знаешь, что мы с Венсаном жили в мире. Может, между нами не было горячей любви, наш брак был заключён по расчёту, но мы старались уступать друг другу, насколько это было возможно. Бог дал нам единственное дитя, тебя, но мы пытались дать тебе достойное воспитание и образование, найти тебе хорошего мужа, — Эжени могло показаться, но в голосе матери она услышала нотки разочарования. — Венсан не умел выражать свою любовь, но он был верен мне. По крайней мере, я так думала.
Она вытащила из-под подушки измятый и пожелтевший листок бумаги.
