— Но ты ведь не веришь, что в неё кто-то вселился? — Эжени спрятала письмо за корсаж и снова взглянула в окно — кусты по-прежнему источали свой пряный аромат, но садовника там уже не было.
— Не верю, — покачала головой Матильда. — Скорее уж она и правда сходит с ума, бедняжка! Я пыталась выяснить, не падала ли она с лестницы и не ударялась ли головой, но она не падала — или не помнит! Впрочем, синяков у неё как будто бы нет.
— Интересно, — протянула Эжени. — Я бы хотела поговорить с Камиллой, если, конечно, ваша суровая мать настоятельница разрешит.
— Тебя как будто больше беспокоит история этой девушки, чем дела твоей семьи, — недовольно заметила мать.
— Почему же? — возразила дочь. — Я примусь за поиски Корнелии, когда вернусь домой, и постараюсь быть очень осторожной. А пока я здесь, почему бы не помочь девушке, с которой происходит что-то странное?
— Я уже жалею, что рассказала тебе про Камиллу, — проворчала Матильда. — Чем ты можешь ей помочь, ведь ты не лекарь!
Эжени промолчала, и мать снова вздохнула.
— Хорошо, делай как знаешь. Ступай и постарайся поговорить с Камиллой. Ты ближе к ней по возрасту, возможно, тебе она доверится охотнее. А мне надо отдохнуть — разговор об этом проклятом письме вытянул из меня все силы, да и от запаха роз мне лучше не становится.
Попрощавшись с матерью, Эжени выскользнула из кельи и, не мешкая, направилась на поиски матери Христины. Настоятельница монастыря святой Катерины оказалась высокой дородной женщиной с мясистыми щеками, двойным подбородком и пухлыми пальцами, которые она переплетала на животе, глядя на собеседницу сверху вниз. Эжени с лёгкостью могла представить, как мать Христина бьёт своей тяжёлой ладонью по лицу провинившейся воспитанницы, и её вновь охватил страх. «Я — ведьма, я не должна бояться какой-то монахини, возомнившей себе невесть кем», — напомнила она себе, но боязни это не уменьшило.
Разумеется, Эжени не стала рассказывать историю о потере памяти. Она заявила, что её матери стало намного лучше в стенах монастыря, что она обрела покой и даже нашла сестёр по духу, одна из которых — Камилла Башелье, отчасти заменившая сестре Терезе дочь. И она, Эжени, хочет перед своим отъездом побеседовать с юной Камиллой, поблагодарить её за заботу о своей матери. Настоятельница пожевала губами, назвала Камиллу «дерзкой и непокорной девчонкой, самым подходящим сосудом для Дьявола», однако всё же разрешила повидаться с ней.
— Она сейчас в саду, собирает целебные травы, — сообщила мать Христина.
Эжени вышла наружу, прошла вглубь сада, любуясь розовыми кустами и вдыхая их аромат, и опустилась на скамью. Вскоре послышались лёгкие шаги, и раздался нежный голос:
— Мадемуазель де Сен-Мартен, вы желали меня видеть? Я Камилла Башелье.
Эжени вскинула голову и с удивлением узнала в стоящей перед ней молодой девушке ту самую темнобровую красавицу, которая целовалась с садовником. Теперь все её волосы были аккуратно убраны под платок, а большие глаза (при ближайшем рассмотрении они оказались озёрно-синими) смотрели настороженно.
— Присядьте, — Эжени похлопала по скамье рядом с собой. — Моя мать сказала, что вы с ней очень близки, что вы ей почти как дочь.
— Боюсь, сестра Тереза несколько преувеличивает, — Камилла склонила голову. — Она добра ко мне, только и всего, но она ко всем добра.
— И всё же вы доверяете ей, не так ли? — как можно мягче спросила Эжени. — Вы признались ей в том, что с вами происходит. В ваших провалах в памяти.
— Она сказала вам? — Камилла вздрогнула и подняла на собеседницу испуганные глаза. — Боже, зачем? Я ведь просила её никому не говорить!
— Не бойтесь, я не собираюсь рассказывать об этом другим монахиням или матери Христине, — заверила её Эжени. — Я всего лишь хочу знать, что с вами происходит. Другие говорят, что видели вас делающей что-то неподобающее, но вы этого не помните, так?
— Именно, — Камилла нахмурила свои соболиные брови и кивнула. — И ещё будто бы я брожу ночью по монастырю, но я никогда не ходила во сне, даже когда была маленькой! И пою непристойные песенки, которых никогда не знала! И спорю с сёстрами, и…
— И целуетесь с молодым садовником? — Эжени понизила свой голос до шёпота.
Краска сошла с лица Камиллы, глаза её широко распахнулись от ужаса, и она стремительно поднялась со скамьи.
— Кто вам… Как вы…
— Ах, значит, это вы помните? Не бойтесь, мне нет дела до ваших любовных историй, я не собираюсь раскрывать ваши секреты всем подряд. Но целоваться в розовых кустах прямо под окнами монастыря было очень неосмотрительно — любая монахиня могла вас увидеть. А что касается вашей потери памяти…
— Боюсь, мне больше нечего вам сказать, — Камилла Башелье обожгла её взором потемневших синих глаз, развернулась и зашагала прочь так быстро, что слабый оклик Эжени «Постойте!» потонул в тени сада и густом запахе алых роз.
