— Ну да, Леону дю Валлону, моему брату, — Анжелика погрустнела ещё больше. — Собственно, я его здесь и ищу. Мы с ним… не очень хорошо расстались, он уехал из Парижа, и я не знаю, где он и что с ним. Должно быть, он устроился к кому-нибудь на службу, ведь он владеет шпагой гораздо лучше, чем я, — она снова повеселела и улыбнулась Эжени. — Ещё раз спасибо вам, госпожа де Сен-Мартен.
Из самой глубины души Эжени словно поднялась огромная, грозящая снести всё на своём пути волна. Она знала, где видела этот эфес — шпага с точно таким же эфесом висела на боку у её нового стражника, и господин Лебренн то и дело опускал руку на рогатую голову божка. Господин Лебренн, которого, между прочим, зовут Леон. Господин Лебренн, у которого тоже голубые глаза и светлые волосы, как и у Анжелики дю Валлон. Господин Лебренн, который так не любит распространяться о своём прошлом. Господин Лебренн, который, скорее всего, вовсе и не Лебренн.
Эжени сглотнула — чувство при этом было такое, как будто она пыталась проглотить глыбу льда. Затем она выпрямилась, подняла голову и ответила ровным бесцветным тоном:
— Что ж, желаю удачи в ваших поисках, госпожа дю Валлон.
Глухая, беспрерывная и тяжёлая тоска начала мучить Леона с того самого дня, как Эжени де Сен-Мартен покинула его, отправившись на поиски сведений о священнике. Бывший капитан и подумать не мог, что ему настолько сильно будет не хватать общества девушки, её серьёзного задумчивого лица, невероятных рассказов о нечистой силе и ставшего уже привычным вопроса «Что вы об этом думаете, Леон?». Он был готов признать, что немного скучает и по Бомани, его ворчливым отрывистым ответам на вопросы, внезапным появлениям из темноты и шутливым перебранкам с Сюзанной. Последняя, кстати, тоже постоянно вздыхала, жаловалась, что без госпожи и Бомани в замке стало совсем пустынно, и даже её извечная сияющая улыбка немного померкла.
Леон честно старался выполнить поручение, данное ему Эжени, но разговорить местных не очень-то получалось — они всё ещё считали его чужаком, замолкали при его появлении в таверне, отвечали на вопросы скупыми и общими фразами. Совершенно неожиданно удалось заставить разоткровенничаться некоторых местных жительниц — старухи просто любили поболтать, женщины помоложе были не прочь позаигрывать с помощником госпожи Эжени. Леон ещё несколько раз наведался к Гийому Лефевру, поговорил с ним, его супругой и детьми, но ничего нового не узнал, и пришёл к выводу, что его версия о причастности брата Агнессы к её гибели была ошибочной: шорник действительно был убит горем и жаждал выяснить, что же случилось с его сестрой.
По словам местных, Агнесса хоть и замкнулась в себе после смерти мужа, продолжала навещать брата, помогала ему с племянниками, обшивала едва ли не всю деревню, пытаясь забыться в работе, и скорее ушла бы в монастырь, чем наложила на себя руки. Леон в одном из разговоров предположил, что Агнесса могла сбежать из деревни, нарочно оставив чепец у реки, чтобы все решили, что она утонула, но это вызвало резкое отрицание у Гийома.
— Чтобы сбежать неведомо куда, ни слова не сказав родному брату? — бушевал он. — Только не моя Агнесса! Да и все вещи её были в доме, лежали на своих местах! Не могла она сбежать, ничего не взяв с собой! И зачем ей, скажите на милость, являться то там, то тут, если она покинула наши края? Убили её, говорю вам, господин Лебренн, убили!
Лекарь утверждал, что Агнесса не обращалась к нему перед гибелью — ни за снадобьями, избавляющими от беременности, ни за чем-нибудь другим, и вообще у неё было крепкое здоровье — «не то что у мужа её, эх, бедняга Жильбер!», и услуги лекаря ей были не нужны. Из болтовни местных Леон понял, что желающих заполучить Агнессу в любовницы либо жёны особо не имелось — при всей своей красоте молодая вдова была грустна и холодна, «вот как речка зимой», как поэтически выразился один из молодых людей. Её холодность подтвердил и Этьен Леруа, который, видимо, считал себя знатоком женщин. Пережитый испуг забылся, и теперь юноша горел желанием помочь Леону с расследованием и стать героем в глазах своей Клариссы, а может, и других деревенских красавиц. Сыну Портоса пришлось едва ли не силой прогонять Этьена и строго-настрого запретить ему соваться в это дело.
— Хочешь, чтобы в следующий раз тебя нашли не в поле, а у реки, с кишками, развешанными по деревьям? — грозно наступал он на юношу. — Ты уже рассказал нам с госпожой Эжени всё, что мог, теперь не путайся под ногами. Или мне рассказать твоему отцу и старому мельнику, куда ты бегаешь по ночам?
Неизвестно, кого больше испугался юноша: ундины, Леона или своего отца, но он пробормотал что-то нелестное себе под нос и наконец-то отстал от бывшего капитана. Тот же для себя сделал вывод, что Агнесса Сенье вызывала у мужчин такие же чувства, какие у него при первом знакомстве вызвала Эжени де Сен-Мартен: холодна, неприступна и полностью погружена в своё горе.
