— Благодарю, — Леону эти манипуляции с перьями и заколками казались бессмысленными, но он всё же, старательно скрывая недоумение, принял из рук Эжени розетку с прикреплённой к ней булавкой и приколол к своему плащу с левой стороны груди. — Буду носить ваш оберег возле самого сердца. Но знаете что?
— Что? — вскинулась она.
— Я всё же больше полагаюсь на свою шпагу.
[1] «Баллада про Робина-весельчака», пер. Г. Кружкова
На следующее утро Леона ожидало неприятное известие: его вороная кобыла, до сей поры стойко переносившая постоянные скачки по дороге, холмам и лесу, внезапно захромала. Бомани, конечно же, разворчался, что он, дескать, предупреждал господина Лебренна, что надо бы поберечь бедную лошадку, и зашагал в конюшню лечить вороную. Мерлин и Галахад не очень-то любили Леона, да и не были они приучены к езде под седлом, Моргана была уже в слишком почтенном возрасте, а о том, чтобы забрать у Эжени Ланселота, пусть даже на короткий срок, сын Портоса и помыслить не мог, поэтому в деревню он отправился пешком.
Он проведал сначала Мишеля Буше, потом Алису Моро, но всё оставалось без изменений. Мишель, несмотря на все попытки родителей привести его в чувство, по-прежнему сидел на стуле, уставившись в одну точку перед собой, и бормотал слова какой-то песни про пастушку, сбившуюся с пути в тумане. Алиса, белокурая тонкокостная девушка, с рассеянной улыбкой качала на руках младшего братика и кивала головой в такт. Пекарь, едва сдерживая слёзы, поведал, что его дочка всю ночь не спала, приплясывала, кружилась на одном месте, и её едва ли не силой пришлось загонять в постель. Алиса, услышав голос отца, приподняла голову, светло улыбнулась стоящему перед ней столу и заявила:
— Когда я выйду замуж за Ольхового короля, у меня будут свои детки, — она кивнула на спящего младенца, не переставая качать его и сама раскачиваться из стороны в сторону.
— С ума сошла, как пить дать! — охнул пекарь. — Я уж думал, не подменили ли мне девчонку. А то если это и впрямь феи, то они могут увести человека в лес, а взамен прислать подменыша. Только брат Маэль прочитал над Алисой молитву, перекрестил её, всё как полагается… а она даже не шевельнулась. Будь она подменённой, сбросила свой облик да сбежала бы, верно, господин Лебренн?
— Не знаю, — дёрнул плечом Леон. — Никогда не встречался с подменышами.
— Моя это Алиса, моя дочка! Значит, её не духи околдовали, а артисты эти приезжие, чтоб им пусто было! — он с надеждой заглядывал в лицо бывшему капитану. Леон понимал, почему местные так хотят, чтобы источником всех странностей оказались бродячие циркачи, и упорно отказываются верить в причастность лесных духов. Циркачи, даже если кто-то из них обладает магией, всего лишь люди, которых можно арестовать, заключить в тюрьму, а то и убить. С лесными же духами бороться невозможно, как противостоять им, не знает даже Эжени де Сен-Мартен…
Затем Леон отправился к холмам, чтобы снова поговорить с артистами. Он хотел выяснить побольше об отношении Мишеля и Алисы к бродячему цирку. Мишель ходил туда постоянно, проявляя особенный интерес к гадалке Сильвии, Алиса была на представлениях всего пару раз. С цыганкой или с другими артистами никто из них вроде бы не ссорился — по крайней мере, в деревне ни о чём подобном не говорили, от циркачей же Леон отчаялся добиться правдивых ответов. Они в один голос утверждали, что никаким чародейством не занимаются, что Сильвия порядочная женщина, что местным крестьянам следует искать колдуна среди них самих. Даже лохматая рыже-белая собака, любимица карлика Эцци, подтверждала их слова громким лаем.
Сейчас Леон снова шагал по склону холма, придерживая у бедра шпагу и морщась от ветра, трепавшего полы его плаща, перья на шляпе и на розетке, приколотой к груди. Он старался не думать о том, что выглядит глупо с пучком помятых вороньих перьев, красующимся почти по центру плаща. В конце концов, Эжени вложила в это нелепое украшение какой-никакой труд, и она действительно верила, что оберег защитит её верного помощника от злых чар. А уж Эжени-то разбиралась в магии — во всяком случае, разбиралась куда лучше него.
Хруст ветвей, раздавшийся неподалёку, заставил Леона вздрогнуть и крепче схватиться за шпагу. Он быстро оглянулся и увидел молодого человека, шагавшего в том же направлении, что и он сам. Человеком этим был Мишель Буше. Он шёл вперёд, не отрывая взгляда от какой-то только ему видимой цели, и явно направлялся в сторону леса.
— Эй! — окликнул его Леон. — Куда ты идёшь? Как ты выбрался из дома?
Мишель словно и не слышал вопроса — он продолжал идти вперёд, не обращая внимания на режущий лицо ветер и ветки, цепляющиеся за плащ. Леон догнал его и перегородил дорогу.
— Стой, когда с тобой разговаривают!
Юноша попытался обойти его, потом остановился и очень медленно поднял взгляд — его карие глаза были по-прежнему затуманены.
— Она ждёт меня, — тихо проговорил он. — Она зовёт меня. Я должен идти.
