– Остаточные термореакции затухают, однако уровень радиации у самого блока высокий, поэтому используем специальную технику. Предстоит сделать фундамент под реактор, а завал, образовавшийся после взрыва, не только «огородить» защитой, но и под него тоже подвести фундамент. В ближайшее время сюда будут доставлены две бетонные стенки. На мощных трейлерах подвезем к завалу и установим. Это сразу позволит расширить фронт работ – появится биологическая защита.
– Это начало строительства «могильника»?
– По сути дела – конечно. Но имейте в виду, что «могильник» – сооружение ответственное. Это не просто шатер, который должен накрыть поврежденную часть станции, а довольно сложная конструкция. Ведь необходимо вести постоянный контроль внутри «могильника», в первую очередь за температурным режимом.
– Как известно, уровень радиации снижается…
– Однако до нормы еще далеко, – отмечает Л. А. Воронин. – Мы составили графики мер по дезактивации станции. Не только ликвидируем очаги радиации – убираем осколки, но и ведем работы по всей территории внутри станции. Параллельно начинаем подготовку к нормальной эксплуатации первого и второго блоков. На это потребуется несколько месяцев, но в этом году пустим их обязательно… Большие работы развернулись по дезактивации тридцатикилометровой зоны. Она разбита на три сектора, из 240 точек по нескольку раз в день получаем данные с воздуха и на поверхности земли. Обстановка постепенно улучшается: каждые сутки уровень радиации снижается на 5 процентов…
– Все делается очень быстро, – продолжает Л. А. Воронин. – Проблемы решаются комплексно. Кстати, у нас в Госснабе СССР действует специальный штаб, и пока к нему нет претензий… Это я не как руководитель говорю, – уточняет Лев Алексеевич. – Но если люди заслужили, как не похвалить?! Если же коротко оценивать сегодняшнюю ситуацию на Чернобыльской АЭС, могу ее определить так: работа переходит в спокойное русло, ликвидация последствий аварии идет уверенно. Труд напряженный, но полностью контролируем происходящее и знаем, что делать в будущем.
…В районе Чернобыльской АЭС сосредоточены огромные силы. Необходимая техника идет со всей страны. Множество палаточных городков раскинулись как внутри тридцатикилометровой зоны, так и за ее пределами.
А сирень уже отцвела. Приближается лето.
Развал «дышал».
Днем и ночью из жерла реактора выделялись аэрозоли и газы. Состав их был неизвестен, да и изменялся он постоянно, так как горел не только графит, но и разнообразные материалы, которых в 4-м блоке было очень много.
В общем, надо было вести контроль за «дыханием реактора», и для этого был создан специальный контейнер, напичканный приборами и аппаратурой.
Понятно, что измерения надо было проводить с воздуха.
Вертолет завис над жерлом ядерного вулкана.
Под порывами ветерка контейнер начал раскачиваться и вращаться. Движения его стали хаотичными, и неожиданно он ударился о бетонную стенку. Трос оборвался, контейнер упал вниз.
Вертолет дважды зависал над реактором. Физики пытались рассмотреть, где именно находится контейнер с уникальной аппаратурой. В конце концов, они увидели его и… поняли, что достать контейнер невозможно.
Пока изготовляли еще один контейнер, военные саперы придумали способ, как надежно «разместить» его над развалом, – ведь использовать вертолеты нельзя: летчики получали слишком большие дозы при каждом вылете. Да и «зависать» над реактором подчас они отказывались.
Саперы сделали дыру в бетонной стене, установили возле нее гарпунную пушку. Уже при первом выстреле трос точно лег по другую сторону развала. Теперь по тросу конвейер передвигался с помощью электродвигателя.
Ученые начали получать подробную информацию о том, что происходит внутри реактора.
Главное, что им удалось выяснить: цепной реакции нет… А вот где именно находится ядерное топливо, еще предстояло выяснить…
29 апреля, три дня спустя после аварии, я брился в ванной у себя в Белл-эр и слушал радио. Речь шла о повышении уровня радиации в Скандинавии. Часам к 10–11 стало ясно: есть жертвы. Внезапно мне пришло в голову, что им может понадобиться наша помощь. Но как мне связаться с русскими? Я позвонил доктору Арманду Хаммеру, председателю президентского совета по раковым заболеваниям. Я знал о его контактах с русскими. «Доктор Хаммер, – спросил я его, – может быть, им понадобятся операции по пересадке костного мозга?»
Два дня спустя в 7.30 утра мне позвонил исполняющий обязанности посла Олег Соколов. «Когда вы можете приехать?» – спросил он. «Я буду на рейсе «Люфтганзы» в 3.30, с которого можно пересесть на самолет до Москвы и прибыть в 6.10 в пятницу», – ответил я. Мои привычки не позволяют брать багаж, который нужно было бы регистрировать, поэтому я просто взял сумку, пытаясь взять все, что может понадобиться в Советском Союзе.
