Даже описание на бумаге эксперимента «Игла» выглядит фантастически. Ясно, что операция необычно сложная. На успех ее практически никто не рассчитывал.
Специалисты изучили фотографии кратера, определили четыре места, где можно и нужно было установить «Иглу».
Сначала начались тренировки. На аэродроме выложили макет верхней части реактора. Летчик Н. Н. Мельник поднял вертолет в воздух. Он завис над макетом, а потом резко пошел вниз. «Игла» точно вонзилась в центр круга.
Все, кто наблюдал за тренировкой, невольно зааплодировали: настолько ювелирной была работа летчика, что сомнения об успехе эксперимента начали рассеиваться.
Потом прошла еще одна репетиция, она тоже оказалась успешной.
Правительственная комиссия разрешила начать операцию уже на самом реакторе. Вот как о ней рассказывает П. М. Надзенюк, один из ее руководителей:
«Мы вылетели в район АЭС тремя вертолетами. Машина, которую вел летчик Мельник, несла фал с иглой. В нашу задачу входила корректировка положения его вертолета во время заключительной фазы операции. До реактора мы вели вертолеты со скоростью 50 км/час. В 8 часов 40 минут расположились в расчетной зоне. Мельник выполнил зависание над выбранной во время тренировок первой точкой и тут же начал снижение. Однако игла не вошла, так как не смогла пробить корку, застывшую над реактором. Вторая попытка тоже была безуспешной. Счастливым оказался третий заход: на наших глазах игла вошла на две трети своей длины. Затем было отключено устройство, которым фал крепился к вертолету, и 200-метровый кабель упал на землю. Задание было выполнено…»
По галерее, соединяющей 4-й и 3-й энергоблоки, в эти минуты шел академик Велихов и сотрудники Института атомной энергии. Вдруг они увидели, как по стеклу скользит тот самый кабель…
Вскоре ученые уже смогли контролировать температуру внутри аварийного реактора. Она оказалась намного ниже, чем они предполагали. Стало ясно, что ядерное топливо разлилось по помещениям энергоблока. Куда именно оно ушло, еще предстояло выяснить.
Впервые об этом штабе, где работают крупнейшие ученые страны – специалисты по атомной науке и технике, я услышал в Чернобыле еще в первых числах мая. Заглянув в одну из комнат райкома партии, где расположилась Правительственная комиссия, увидел несколько человек, склонившихся над схемой четвертого блока. На двери на клочке бумаги было написано: «Академия наук СССР». Один из ученых был хорошо знаком – академик Валерий Алексеевич Легасов. Но поговорить с ним не удалось: по тем отрывистым фразам, взволнованности, наконец, по усталым, ввалившимся от бессонницы глазам сразу же стало понятно – сейчас ни Легасову, ни его коллегам не до бесед с журналистами. Даже поздороваться, пожать руку было некогда…
– Улетаю к реактору, – то ли нам, то ли коллегам сказал тогда Легасов. Он решительно направился к двери На секунду остановился, обернулся и напомнил оставшимся в комнате: – Передайте в штаб, чтобы результаты моделирования были через три часа… Все!
Сколько раз он летал к реактору? Никто не подсчитывал, да и сам Валерий Алексеевич позже припомнить не мог. А когда я начал настаивать, он сказал:
– Великолепные ребята – вертолетчики! Прекрасно понимают, сколь опасна их работа, но всегда – подчеркиваю, всегда! – старались так вести машину, чтобы можно было рассмотреть, что творится на четвертом блоке… И в первую очередь не о себе заботились, а о тех, кто на борту. Ну а когда появилась необходимость сбрасывать грузы точно в реактор, бесстрашно шли к нему, зная и о радиации, и о той опасности, что грозит их здоровью.
В Чернобыле академик Легасов, заместитель директора Института атомной энергии имени И. В. Курчатова, представлял не себя, а тысячи атомников, что стояли за ним. И распоряжения, приказы, советы и рекомендации, которых так ждала Правительственная комиссия от Легасова, были не только его собственными, но и всех ученых и специалистов той области науки, которую мы называем коротко – ядерная физика.
Из Чернобыля в Москву шли лаконичные приказы:
– Доложить результаты испытаний…
– Проверить расчеты… Уточнить температуру активной зоны…
– Выслать приборы и аппаратуру…
Сроки – минимальные. Часы, реже – дни. И Москва отвечала, сообщала, уточняла, помогала. Летели в Киев самолеты с нужными людьми и оборудованием, описаниями только что проведенных экспериментов и с решением научных проблем, которые еще вчера казались почти или вовсе не разрешимыми.
В Чернобыле звучала фамилия «Легасов», а, по сути, за ней стоял Институт атомной энергии имени И. В. Курчатова. И не только его коллектив, но и множество других институтов и учреждений, для которых он является головным.
Еще там, в Чернобыле, мы убедились: в ликвидации аварии на станции принимают участие все крупнейшие атомщики страны.
В Москве, побывав на оперативном совещании в ИАЭ, я убедился в этом воочию…
