Каждый день перед выходом из больницы я ставил ноги и клал руки на счетчик Гейгера, проверяясь на радиацию, – чтобы я не мог распространять слишком большие дозы за пределами больницы. Аналогичную заботу проявляли и о пациентах. Возникает просто бесконечная цепь: их моча и кровь были радиоактивны. Когда вы берете у них кровь на анализ, лаборатория становится радиоактивной. С этой проблемой приходилось бороться.
Были и гигантские проблемы с обеспечением. Как только я прибыл туда, мне пришлось сесть за телефон, чтобы скоординировать переправку новейшей медицинской техники и лекарств на 800 тысяч долларов со всего земного шара. Несмотря на тщательно подготовленные планы, все эти вещи потерялись. Поэтому мы отправились в аэропорт Шереметьево – я и еще один врач – с ломами и открывали ящики до тех пор, пока не нашли то, что нам нужно. После нескольких дней напряженной работы без доступа к спортивным новостям и западному пиву один из моих коллег начал расклеиваться. Мы решили, что если уж нам удалось привезти аппаратуру на 800 тысяч долларов, то уж два ящика эля «Уотниз» мы как-нибудь достанем. Мы попросили, чтобы нам доставили их самолетом.
Когда я был в России, у меня появилась навязчивая идея увидеть Чернобыль. Наконец мне разрешили совершить облет этого города вместе с руководителем специальной украинской группы по Чернобылю. Я сидел рядом с летчиком и мог видеть всю панораму сквозь стеклянную кабину вертолета. Мы были в масках, чтобы защититься от радиоактивных частиц. Пролетая над Киевом, я смотрел на прекрасные леса, окружающие город. Было 10 часов утра, небо в легкой дымке. Потом я увидел совершенно огромную электростанцию на берегу реки. Я видел дымовые трубы и пять вертолетов, которые роились над покалеченным реактором, сбрасывая бор и песок, чтобы изолировать его активную зону. Мы начали кружить по сужающейся спирали на высоте 100 метров. Зрелище впечатляло. Обвалившаяся крыша, проваленный реактор, пятиэтажное здание, обломки.
Однако самым странным было отсутствие какой-либо деятельности. На этом огромном промышленном комплексе не было людей. Потом я увидел близлежащий город Припять. Его 40-тысячное население было эвакуировано на следующий день после аварии, и 20–30 современных многоэтажных зданий города, белых и коричневых, были абсолютно пустыми. Очевидно, люди бросали все в спешке – белье после стирки, открытые окна, футбольный мяч на поле, игровая площадка. Просто никого не было. Ни малейшего признака какой-либо деятельности. Краешком глаза я видел ядерный реактор. Прямо под нами был пустой город.
Вот оно, вот как это будет выглядеть. Вот что может делать атом на пользу или во вред. И я подумал: «Это огромный урок». Я ощутил ужас и настоятельную необходимость попытаться это запомнить. Продуктовые магазины, школы, стадион – везде пусто. В этом было что-то ужасное, как в Хиросиме, Нагасаки, Дахау, и я почувствовал, что нужно как-то донести эту мысль. Я вспомнил слова, сказанные мною на встрече с М. С. Горбачевым перед тем, как уехать из Москвы: если взвесить ограниченный характер аварии и огромные медицинские ресурсы, которые потребовались для того, чтобы прореагировать на нее, то нужно избавиться от любых мыслей о том, что мы можем эффективно отреагировать на ядерную катастрофу более широкого масштаба.
Вечером перед отлетом я был в номере один, складывал вещи. Телевизор был включен, и передача привлекла мое внимание. Они посвятили целый час памяти двадцати из тех, кто умер. На экране показывали Чернобыль, и на его фоне – портрет каждого из двадцати. Они называли фамилию и показывали его в школьной одежде, в форме пожарного. Я знал этих людей. Я знал всех их – но в качестве пациентов. Очень легко утратить контекст, помнить о том, что они были обычными людьми, пока это не случилось. Теперь я видел их как людей, которых считают героями. Слезы подступали к глазам, а я смотрел, как на экране одну за другой показывают наши неудачи.
Операции предстояло быть настолько сложной, что в Правительственной комиссии решили вызвать в Чернобыль одного из создателей вертолетов. Прилетел сам И. А. Эрлих. Доктор технических наук, лауреат Ленинской и Государственной премий. Он детально ознакомился с предстоящей операцией и дал «добро».
– Будем пробивать панцирь, – заметил кто-то из инженеров, – и в него установим «Иглу». Прямо в реактор.
– Не в реактор, а в ад, – парировал Эрлих. А потом добавил: – Впрочем, это одно и то же…
«Игла» – это труба длиной 18 метров. В ее полости были установлены датчики для измерения температур и гамма-излучения. Конец трубы заточен, очень острый. «Игла» подвешивалась на фале длиной 200 метров. Вертолет Ка-32 должен был зависнуть над кратером, а затем труба, подобно гигантской игле (отсюда и название операции!), должна стремительно лететь вниз, вонзиться во чрево реактора. Причем она должна уйти вглубь на 10 метров, а оставшаяся часть торчать над поверхностью. Трос от трубы должен быть сброшен у третьего блока, там его подберут и подключат к измерительной аппаратуре.
