Все это прочитала Большая Павла на неподвижном лице старой бурятки, поклонилась ей и вышла из юрты…
Как раз на Покров она вошла в разоренный ею родной дом. Шел снег, и сопки уже побелели. Серая попона снеговых туч плотно ложилась на голые кроны, и вымерзающий двор белел холодно и отстраненно.
Павла положила спящее дите на тятенькину кровать и пошла искать дрова по усадьбе. Дров было много. Усадьба была разорена, но не разрушена. Тятенька был крепкий хозяин, держал усадьбу в порядке. Поленниц наставлено по всему огороду, и в дровяннике все забито. В курятнике квохтанула хохлатка, утаившаяся от разорителей…
– Буду жить, – сказала громко Большая Павла. – Буду дюжить…
Только пошел дымок из трубы, как прибежала Дуняшка:
– Ой, а я думала – опять грабят! Грабят, думаю, опеть… А потом, думаю, когда грабят, ведь печку-то не топят… Не топят, думаю… Ой, и Анютку привезла… А-а-а, совсем приехала?!
Дуняшка рассказала, как лютовали чехи, как расстреляли японцы мужиков-партизан, «почти на вашем огороде». Как хозяйничала банда в Култуке. Как она записалась в коммуну и бежала из нее, ночью через погосты, завязав Зойку на горбушке шалью…
– Вши нас съели, – убеждала она. – Вечером выйду из избушки волосы расчесать – снег черный от вшей… Вишь, Пашка, черный снег. Зойка исчесалась вся. Мы работаем, а они жрут, мы работаем, а они жрут… Насилу спаслися…
Дуняшка сбегала домой, принесла молочка козьего и лепешку. Павла надыбала тятин тайничок, что не сыскали нехристи, с запасом чаю. На самом дне ящичка нащупала кисетец с золотым песком… «Это тятенька для меня оставил, – подумалось. – Знал, родимый, что в беде буду… Знал, что знаю я про тайничок… Твой, – говорил, – Павушка. Черным днем вспомнишь…»
Чай хлебали со слезами…
Каторжника Большая Павла встречала дважды в Култуке. Первый раз в конторе колхозной, куда пришла записываться в колхоз. Колхоз только организовывали. Записывал Василий Демидов, из Подкаменной. Мужик грамотный, из политических. Степан сидел у окна на лавочке, глядел исподлобья.
– Ты же кулацкая дочка, – прищучил ее Демидов. – Из раскулаченных. Ты ж его увозил, Степан!
– Ну, увозил, – нехотя отозвался Степан.
– Бадмаева я, – сказала Павла. – За Долгором Бадмаевым замужем, а он не кулак…
Демидов помолчал и, вздохнув, записал ее в колхоз.
Прошла мимо, будто не видя. Голову подняла, глаза в пол. Не взглянула, не обернулась на Степана. И сердце не екнуло…
Вдругорядь Степан встретил Павлу у ручья. Видать, поджидал ее, прижал к шиткинскому заплоту, задышал своим соленым, мужицким дыхом.
– Приду вечером!
И Павла Большая, стремительная, вдруг почуяв не обыденную слабость при его близости, а настоящую силу, ударила его кулачищем в переносицу и единым махом скинула в ручей.
– Ты че, дура?!
– Придешь – убью!
Его убил Долгор. Через год, как раз под Богородицу за бурятскими стойбищами. Тогда он шерстил семейских, был пешим, а Долгор летел в Утулик на своем коне… Арканом на лету ухватил вражину и рысью протащил под хвостом своего коня. Убил, не раздумывая. Не из ревности, не из злобы, не для забавы… А просто как стрелял ворон и резал волков, как ненужную природе вредоносную особь. Степан сломал шею себе. Утуликские видели. Лежал, брошенный посреди дороги, уткнувшись носом в осеннюю пыль…
Был ли он Степаном и тем, кем навязался Култуку? Никто так никогда и не узнал. «Умер нерусью, – думала Большая Павла, провожая взглядом стайку конторских, идущую за его гробом… – русские умирают, глядя в небо…»
Стойбища бурят исчезли за Култуком еще до войны. Советская власть, посчитав юрты пережитком, расселяла бурят по домам барачного типа. Многие из племен, не принимая новизны, откочевали в Монголию, оттуда в Китай, какая-то часть слилась с русскими, образовав скуластую черноволосую прослойку в народе…
Большая Павла с Дуняшкой по весне перегоняли колхозный скот на новое пастбище и не нашли и следов Долгоровой юрты. Все заросло быльем за эти годы. Не осталось и вмятинки на той проплешине земли, где дымил очаг жилой надежной юрты, в которой качался когда-то зыбец с ее сыновьями и старуха курила свою длинную трубку, подымая ее ступнями вверх, чтобы раскурить. Трава под юртою была мелковата, а вокруг лезла густой щетинкою… Слезы навернулись на глазах у Павлы. Она присела на чурбачок, тот, на котором старуха рубила мясо… Да, она не была счастлива в этой юрте, но жила она, пылала местью и обидой, ждала встреч… А сейчас она только мантулит от зари до зари…
Большая Павла работала в колхозе. Она была дояркой, скотницей, рыбачила, ставя сети на колхозной барже, рыбачила сетями с берега, била орех, пасла и гоняла скот на пастбища, косила сено, днем для колхоза, ночами для себя и Дуняшки, которую пасла по жизни, как овечку, свежевала туши и шкурила их, и бондарничала в свой черед.
В войну пришло известие из ГУЛАГа о смерти тятеньки. Уже начинались морозы, но не было еще снегов. Большая Павла вышла в огород, встала на каменистую голую землю, и глядя в холодное, с мельтешившими мелкими звездами небо, хрипло, не узнавая своего голоса, произнесла:
