– Тятенька, прости меня! Я подыму усадьбу нашу. Тятенька… – И зарыдала, царапая ногтями мерзлую, сырую землю.
Главная ее забота были Анютка, Дуняшка с Зойкой и дом… Каждую свободную секунду она брала в руки топорик и молоток и колотила, подтесывала, поправляла…
В войну Брагины-Бадмаевы не голодали. В Култуке голода не было. Особенно с колхозом. Где орешка добудешь, омуля завсегда кадушечка в сенцах стоит. Ягода брусника, кадка десятиведерная в земле закопана, клюква на чердаке заморожена. С мукой было туговато, но обходилися. С травкой-то… Китай помогал. Все тропки контрабандные знали. За неделю верталися. И чаек несли, и табачок. Сальца подешевле. Кусок шелка китайского на платье невесте… Никто не выдаст… Все свои…
Так Большая Павла и выкормила и Анютку, и Зойку Дуняшкину.
Анютка подоспела к концу войны. Ровненькая стала… Светленькая.
Зойка, та, что пышка румяная, только из печи, платьице сошьет себе с оборочками – глаз не оторвать!
Анютка полюбила своего, култукского, парня Попова, работящего, смирного. Таких называют золотыми. Золотой был мужик! И жили они ладно, без распрей. В любви и согласии. Двух девок родила Анютка своему мужу Виктору. Первой родилась Капитолина. Жгучая, как перец. Характером вся в бабку. Такая же упертая… Со страстию. Хочу, и все тут – это главное для нее… За отцом, как нитка за иголкой, вилась.
Аришка родилась, уже когда Виктор болел. Его пришибло громадной сосной на лесоповале.
С полгода чах и стаял, как свечка. Похоронили, поплакали. Анютка билася, кричала, норовила в могилу кинуться. С полгода скорбела, а потом чудить начала. Притихла, все чего-то таится. Стала народа бояться, а сама все улыбается сама себе и заговариваться стала. В разговоре каком скажет:
– Витя вчера не велел мне рыбачить, говорит, шторм будет, утонешь. – И все замолчат, глядя на нее.
– Когда сказал-то? – холодея от догадки, спросит Павла.
– Ну… Тогда!
– Когда?
– Ну до того…
– До чего?
Побелеет вся и замолчит. И слова от нее не добьешься… И сохнуть начала. Она сроду-то телесной не была. А тут вовсе, тает, как свечка… Какая-то блаженненькая улыбочка блуждает по ее синеющему личику. И все как будто ждет чего-то. Все оглядывается, прислушивается… А то вспыхнет вся, встрепенется, как девочка, и пропадет со двора… Нигде ее не сыщешь…
«Может, появился кто, – думала Большая Павла. – Мало ли! Баба еще нестарая». Бабы шумели, шептались вокруг. «Брешут все, – отрезала себе Большая Павла. – Им бы тока языки чесать… Побрехушки…»
Вот тут-то на селе и появилась Таисия. Иногда звали ее матушкой. Она пришла из Иркутска, неся на горбу мешок колосков, поселилась на окраине в выморочном доме покойного бобыля Никитки. Большая Павла первая встретила ее в Култуке. Они с бригадой как раз загружали баржу сетями, сбираясь на отлов омуля. Таисия и шла со своим скарбом.
Большая Павла сразу поняла, что монашка идет. Их после разорения иркутских монастырей много проходило по тракту. В Тунку шли, по тропам потайным через сопки в Китай уходили. Иной раз к семейским заходили, но те их не жаловали, у них согласия в вере не было. Они их властям выдавали, а власть веру гнала. Таисия еще в поре была, только что высохшая, как жердина, такая была сухая. Прям кожа к костям липла. А глаза ярые, как стародавних старух. Она их хоть долу все спускает, а как подымет – ярые, ярые…
– Ты бы на тракту-то не шла, – посоветовала ей Большая Павла. – Не то тебя за версту видать. А народ-то, он разный… Здесь всякие ходят… Глядь, и комиссары шустрят.
– А я уже свою десятку оттрубила, – присаживаясь, успокоила ее прохожая. – Нет ли у вас где пожить в селе?
– Прижиться, что ль?
– Да хоть не прижиться, а дух бы перевести… С Иркутска иду.
– А избенка бобыля пустует. Там и печка есть, и лавки. Живи, не тужи…
– А сельсовет где?!
– На кой?!
– Да бумагу показать, что я небеглая…
Вечером Большая Павла принесла монахине рыбы да рыбьего жиру, соли принесла да грибков сушеных… Таисия и прижилась у Байкала. Жила сначала подаянием. По домам ходила: кому за дитем присмотрит, кому покосит ночью, кому юбку сошьет… Пригодилася. Баба она незлобивая, руки добрые… Ее с охотой в дома звали. И грамотная. Как паспорт выправила, ее взяли в контору счетоводом. В школу ее не пустили. Боялись агитации. А зря! Как начнет Таисия о чем-то говорить да рассказывать, бабы заслушивались!
Большая Павла и не заметила, как попала под мягкую, но крепкую, направляющую руку пришлой монахини. Она вечерами засиживалась в низеньком домишке покойного бобыля, при свете керосиновой лампы вязала, а Таисия молилась вслух или рассказывала о монастыре, где провела молодость, о каторге, говорили о товарках, о бабьей доле…
– Отпустила бы она его, – как-то вздохнула Таисия.
– Кто?
– Да Анютка!
– Кого?
– Да супруга своего… Виктора! Ведь не смирилась она с его смертью.
– Чей-то?! – холодея от догадки, переспросила Павла.
– Ты че, не видишь, че с бабой деется? Змей к ней ходит! Нечистую силу притянула она своим непокорством. И сама страдает, и ему на том свете покоя не дает.
Большая Павла охнула, уронила вязанье и встала.
