Она не дослушала разумение матери и выпорхнула из дома, что птица из гнезда. И птицею она взлетела на пологую сопку к Чайным ключам. Мимо своего балагана пролетела, не взглянув в его сторону… Уже задолго до зимовейки разглядела следы мужицкого сапога. И снег на крылечке стоптан до доски, и сломанное крошево ельника на снегу…
Приостановившись, она переложила охотничий тятенькин нож в карман полушубка. «Порешу сразу», – решила она…
Он вышел из-под тятенькиного тулупа, как в первый раз.
– У-ух! Напужалась?!
Она подняла руку с ножом, он выбил нож одним движением. Расхохотался, притянул ее к себе и жадно искал губы ее своими жаркими подошвами мужицких губ. Она сама стала жадно целовать его, поняв в один миг, как истосковалась по этому железному телу, соленому, волчьему дыханию его…
Она бегала к нему каждый день. Исхудала так, что скулы выперли на лице, что у бурятки.
Странную власть имел он над нею. Все разумела, все помнила, а одну ночь без него едва переживала. Истоскуется вся, пока дождется каторжника… Исцеловала всего, истискала… Весь пост, как и тогда, пробегала Большая Павла в зимовьюшку, время забыли любовники. Случилось, что три дня провели безвылазно в зимовейке. Их обыскались. Село загудело, как улей… На четвертый день Большая Павла увидела сквозь слюдяное оконце зимовейки силуэт отца и очнулась.
– Что будет, Степушка? – ужаснулась она.
Степан неторопливо обулся, вскинул на плечи полушубок.
– Степушка?!
Глянул через плечо и усмехнулся. Прошел мимо тятеньки широко, размашисто, не кивнул головой.
Тятенька распряг внизу сани свои, привязал косы ее за оглобли и гнал вожжами до села. Сквозь всю улицу прогнал до дому. Не пожалел, осрамил дитятко свое!
Дома за столом сидели Долгор с Ромашкой. Оба не взглянули на нее. Ели мясо, срезая его у рта ножами.
– Забирай, – коротко приказал отец зятю.
Долгор молча встал из-за стола. Встал и Ромашка, в точности повторяя движения отчима. Молча сел на коня, и Роман на своего, и они помчались по дороге в Тунку.
Отец запряг коня дочери, затолкал ее в бричку, так стеганул коня вожжами, что тот дыбьем пошел. Напоследок хлестанул беспутую по лицу и бросил на нее вожжи.
Три месяца валялась на кошме юрты черная от побоев, вздувшаяся Павла, а когда одыбала, поняла, что понесла опять!..
Долгор не подходил к ней. Они носились с Романом по Тунке, перегоняя стада от травы к траве… После Пасхи он ввел в юрту молодую, рослую бурятку и спал с нею открыто. Потом увел ее куда-то. На Рождественский пост Большая Павла родила девочку. Крошечную, прозрачную, белую-белую. Ленок на головке кучерявился, а глазки зелененькие…
«Гора родила мышь», – подумала она, поднося дитя к груди.
Из Култука пришла весть, что по первому листу умерла ее мать. Тихая-тихая, что омут, глубокая… С одной потаенной думкою в душе… В сенокос Большая Павла по утренней заре пробралась к ее могилке и долго громко рыдала, покрыв громадою своего тела уже зарастающий холмик…
Осенью вернулись с найденного пастбища Долгор с Ромашкою. Долгор подошел к зыбке, глянул на мраморное личико младенца и молча вышел. Ромашка, повторив его движения, вышел за ним, глянув на мать через плечо, точно так же, как глянул его родной отец на нее в зимовейке. К вечеру оба ускакали в степь и больше не возвращались никогда.
Весною мимо стойбища проходил торговый обоз в Китай. Остановился у юрты обменять орех на мясо. Пока свекровь резала барана, Большая Павла узнала, что в стране смута, что царя свергли, и многие в Култуке бунтуют и куда-то записываются…
Большая Павла не поверила ничему. Царь как Бог… Попробуй его свергни.
Старуха-свекровь дымила из своей трубки, и ее желтое, изрезанное бороздами морщин, иссохшееся лицо ничего не выражало. Она и на Анютку не глянула, только однажды, когда девочка уже почти кончалась, сунула ей в ротик рожок настоя какой-то травы. И та сосала жадно, потом ожила.
Только с Анюткой Большая Павла стала матерью. Тогда она на какой-то миг поняла и Степана… Она поняла, как сильные любят слабых. Как она тряслась над этим крошечным, едва шевелящимся комочком, который никак не хотел уцепиться за этот мир, все норовил исчезнуть за своими братьями-бурятами. Обмирала Анютка. Дитя греха, срамной материнской страсти. Ненаглядный плод блуда ее, той жути, ради которой преступила она и законы церкви, и через тятеньку переступила, и через все…
«Помрет дитя, – думала Большая Павла, – и че я буду делать? Одинешенька-то! Никому во всем свете ненужная…»
Ромашка рос Долгоровым. Чужим, как сквозной, степной ветер. Он сутками скакал по степи, ловил коней арканом, одним махом перерезал глотки баранам и ел мясо с ножа. Он внешне походил на Долгора. Старый бурят поседел, а Ромашка перенял ледящий, непроницаемый взгляд бурята, и многие принимали его за Долгорова внука…
