— Давайте-ка заедем к ним в гости, — предложил Кухулин.
— Род Конора и сыновья Некты Скена враждуют между собой, — предупредил Оуэн.
— Это не кажется мне странным, — заметил я, собираясь повернуть лошадей.
— Поезжай вперед, — остановил меня Кухулин.
Я сделал незаметный знак Оуэну, показывая, что Кухулин окончательно спятил. Оуэн принялся корчить мины и показывать мне театральными жестами, чтобы я побыстрее поворачивал назад, после чего снова демонстрировал Кухулину лучезарную улыбку. Не знаю, каких грибов объелся Кухулин, но Оуэн явно тоже их отведал. Я глубоко вздохнул. Мне, человеку здравомыслящему, довелось оказаться в одной колеснице вместе с двумя сумасшедшими, и от этого я почувствовал себя более одиноким, чем Ариадна на Наксосе[4].
— Так говоришь, их там трое, — как можно более ласково напомнил я. — Сегодня такой прекрасный день. Давайте лучше поживем еще немного.
Оуэн выглядел так, словно мог вот-вот лопнуть от избытка драматизма.
— Их отец Лугейд погиб от рук ольстерцев, и с того дня между сыновьями Некты Скена и воинами Красной Ветви возникла ужасная вражда! — нараспев сообщил он.
— Если подумать, то ничего удивительного, — заметил я. — Тем более, нам не стоит ввязываться, не правда ли?
Кухулин спрыгнул с колесницы, и Оуэн проводил его возбужденным взглядом.
— Отведите меня к ним, — заявил Кухулин.
— Это опасно, — предупредил Оуэн, глядя на Кухулина плутоватым взглядом, казалось, говорившим, что небольшая опасность не может стать проблемой для такого отважного, мужественного, хорошо вооруженного и умелого воина, как он.
Получалось, что при этом полностью сбрасывались со счетов отсутствие опыта, детский возраст и маленький рост Кухулина, а также количественное превосходство противника. Кухулин одарил Оуэна благожелательной улыбкой:
— Именно поэтому мы здесь и оказались.
Разумеется, это явно не было той причиной, по которой я здесь оказался, но они меня не слушали. Возможно, мне удалось бы справиться с Кухулином, если бы Оуэн не подпитывал лестью его слишком высокое самомнение. Они оба не сомневались в героическом предназначении мальчика, и у меня просто не оставалось никаких шансов остановить их: Кухулин должен был погибнуть ради того, чтобы Оуэн смог сочинить об этом событии печальную песнь. Если я до того не удушу барда.
Мы подъехали к краю поля. Там начиналась мелкая речка, переходившая в огромное болото, тянувшееся темным пятном до самого горизонта. У источника, питавшего речку, был установлен один из столбов, использовавшихся для вызова противника на бой. Этих столбов в Ольстере было больше, чем чертополоха. Обычно их делали не выше человеческого роста, но этот оказался раза в два выше. С крюка на верхушке столба свисал деревянный обруч, покрытый ужасными оскорблениями, написанными огамическими знаками. Оскорбления предназначались любому, кто готов был бросить вызов хозяину обруча. Кухулин велел мне подогнать колесницу поближе к столбу, сорвал обруч и швырнул его в реку.
— А они его увидят? — спросил я.
На языке ольстерцев нет эквивалента латинской форме вопроса, предполагающей утвердительный ответ, а то я воспользовался бы ею. Еще лучше было бы использовать слово, означающее «отчаянно молю Зевса об отрицательном ответе».
— Ну конечно! — улыбаясь, уверил меня Оуэн. — Конечно, увидят. Он проплывет как раз мимо их замка.
— Я так и знал, что ты это скажешь.
Бить его я не стал, просто помрачнел и замолчал. Кухулин выпрыгнул из колесницы и растянулся на заросшем травой берегу.
— Разбудите меня, только если они придут все вместе, — предупредил он и погрузился в сон.
— О небеса! Умоляю! Только один раз! — пробормотал я. — Противник должен иметь подавляющее численное преимущество, иначе мы пропали.
Мы приготовились ждать, убаюкиваемые сопением Кухулина.
Сыновья Некты Скена не заставили себя ждать. Они достаточно быстро примчались, чтобы принять вызов незнакомца. Я посмотрел на них и сразу пожалел, что не захватил с собой бурдюк с вином. Все трое были облачены в шкуры очень больших свирепых животных, которые, вне всякого сомнения, сами издохли от страха при одном взгляде на эту троицу. Рыжие волосы, в точности цвета шкуры мюнстерского быка, густо покрывали их головы, словно плющ — ствол огромного дуба. Братья были безобразны, как задница Минотавра. Я понял, что пора самому о себе позаботиться.
— Быстрее хватай Кухулина, пока я подготовлю лошадей, — как бы между прочим, не разжимая губ, прошипел я уголком рта Оуэну, наблюдая, как вся троица мчится на нас в клубах пыли. — Хватай этого маленького придурка, засовывай его в колесницу, и мы попытаемся от них удрать.
Вообще-то глупо, что мне это пришло в голову. Оуэн даже не пошевелился. А потом было уже поздно.
— Кто бросил в реку наш обруч? — спросило у Оуэна одно из чудовищ таким низким голосом, что у меня начали ныть зубы.
— Воин Кухулин, и сделал он это в знаменательный день, когда он, собственно, и стал воином! — объявил Оуэн голосом заправского глашатая.
