Я был еще довольно далеко, когда братья одновременно напали на Кухулина и начали теснить его на глубину. Потом Фаналл увлекся настолько, что забыл о равновесии и упал между Кухулином и Туахеллом, а Туахелл, боясь поранить брата, на мгновение замер. Пока Фаналл барахтался в воде, пытаясь встать на ноги, Кухулин нанес ему удар и сделал небольшой шаг назад, рассекая клинком горло. Пальцы Фаналла судорожно вцепились в лезвие меча, но потом Фаналл развернулся и упал в воду, обратив лицо в небо. Раздался ужасный клокочущий всхлип, и в лицо Туахеллу, который наклонился, чтобы помочь брату, из огромной зияющей дыры под подбородком брызнул фонтан крови. Туахелл отшатнулся, на мгновение ослепленный. Кухулин действовал молниеносно, словно змея. Пока Туахелл наклонялся, чтобы зачерпнуть пригоршню воды и смыть кровь, Кухулин перепрыгнул через Фаналла и вонзил меч в шею гиганта. Туахелл на мгновение замер, не веря случившемуся. В следующую секунду ноги его подкосились, и он рухнул в воду, словно соскользнувший с плеч плащ. Два брата лежали бок о бок в грязной от поднятого ила воде. К тому моменту, когда все закончилось, я едва успел добраться до середины реки.
Я был потрясен, Оуэн прыгал, оглашая окрестности радостными воплями, а Кухулин просто усмехался.
Мы помогли ему отрубить головы его жертвам, точнее говоря, я лишь наблюдал, как он это делал. Это был один из местных обычаев, к которым я еще не привык. Когда мы уже покидали место сражения, я заглянул в мертвые глаза Фаналла, чья голова была привязана за волосы к боку колесницы, рядом с поводьями лошадей трех сыновей Некты Скена.
Оуэн, вцепившись в борт колесницы, бесконечно повторял одно и то же. Я понял, что он сочиняет песню, пробуя положить разные слова на выбранную мелодию. Поскольку мне больше нечего было делать, кроме как управлять колесницей и коситься на головы Фаналла и его братьев, я начал прислушиваться. Песня на девять десятых представляла собой чистую фантазию, а на одну десятую — полнейшее преувеличение, с легким намеком на правду, добавленную для того, чтобы история не казалась абсолютной выдумкой.
Я как-то слушал одного армянского поэта, читающего свою поэму, в которой на удивление льстиво были описаны добродетели Тиберия. Не дослушав до конца, Тиберий громогласно заявил, что даже Аполлон не мог бы похвастаться теми совершенствами, которые приписал императору стихотворец. Должно быть, это случилось примерно в то время, когда Тиберий начал менять свое представление о себе; дикий хохот, которым придворные встретили остроту императора, был слышен, наверное, за милю.
— Чушь, — сказал я, раздраженно дергая вожжи.
Оуэн повернул ко мне удивленное лицо.
— Это правда.
— Вовсе не правда.
— Ну хорошо, по крайней мере, все факты изложены верно. Я только чуть-чуть приукрасил.
— Приукрасил? Не приукрасил, а облил его целым ведром краски!
Оуэн взял меня под руку. Я оскалился на него и не закрывал рот, пока он меня не отпустил.
— Тебе необходимо понять наш подход к этому, — попытался пояснить он. — Такова моя задача, и именно для этого я здесь нахожусь.
— И ты считаешь такой подход достойным?
Видно было, что я сильно его обидел. Он выпрямился во весь рост и посмотрел на меня поверх своего длинного носа.
— Такой вопрос мог задать только человек, который совершенно не понимает, что такое достойный подход.
