Вот уже все приговорённые были поставлены на колени, а их головы положены на плахи. Царь поднялся с походного трона, поднял руку вверх, дождавшись гробовой тишины, весело объявил:
– Смотрю, палачей у нас явно не хватает: ворогов казнимых раза в два больше будет. Велю: каждому снести по две головы! Кто ослушается, тот познает мой гнев царский! Что застыли? Можете начинать! Охранитель мой верный, покажи другим пример!
Зло сплюнув в сторону, Егор поднялся на помост, прошёл к дальней правой колоде.
«Наплюй на всё и не думай ни о чём! – вдумчиво посоветовал внутренний голос. – Тупо взял в руки топор: удар, разворот направо, два шага, второй удар. Потом, не глядя по сторонам, спрыгнул с помоста и ушёл… Переживаниям душевным предашься где-нибудь в другом месте, уже без свидетелей…»
Он, сильно упёршись ногой в плаху, вытащил топор из её торца, примерился, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов…
– Эй-эй! – неожиданно донёсся недовольный голос Петра. – Алексашка, мать твою! Куда – без команды? Жди, не самовольничай у меня…
Егор, болезненно передёрнувшись, бросил топор на деревянный настил, непроизвольно посмотрел вниз: прямо на него с плахи таращился – с совершенно неописуемым ужасом выпуклый серый глаз, на ресницах которого повисла крупная и прозрачная слеза…
– Чтоб вас всех – да по-разному! – негромко ругнулся Егор, еле сдерживаясь, чтобы крепко не заткнуть уши пальцами.
Вокруг творилось что-то невообразимое: грязная матерная ругань, тоскливый вой, жалобные причитания, кто-то громко и безудержно блевал, Яков Брюс потерял сознание, и солдаты уволокли его безвольное тело куда-то в сторону…
Команды на начало казни всё не поступало, голова у Егора закружилась, перед глазами, сливаясь в самые различные геометрические фигуры, заплясали цветные пятна…
Вдруг что-то изменилось: опять послышались певучие голоса глашатаев, совсем рядом с ним кто-то принялся громко, с явным облегчением, истово возносить благодарности Святому Андрею и Святому Георгию…
– Что случилось? – спросил Егор у своего соседа, боярина Буйносова, который мелко крестился и без устали клал поясные поклоны – словно забавная детская игрушка «Ванька-встанька». – Да остановись ты, уважаемый! Толком говори!
– Государь милует злодеев! – радостно объявил Буйносов, и по его щекастой физиономии потекли частые счастливые слёзы…
Вечером за дружеским столом царь очень довольный сам собой, громко вопрошал:
– Что, хорошо я придумал? И своих людей проверил: у кого какая закалка, кто предан мне по-настоящему, а кто – только на словах сладких. Да и послам иноземным показал, что в России нынче не варвары живут кровавые… Пусть теперь весной наше Великое Посольство в Европах принимают с почестями, как равных себе! Вот и выпьем за это! До краёв наполняйте ваши чарки и чаши…
В конце застолья Егор поинтересовался у Ромодановского судьбой прощеных стрельцов. Князь Фёдор громко рыгнул и, печально вздохнув, ответил:
– По бумагам считается, что их отправили в Таганрог – возводить морской мол, за которым корабли смогут пережидать шторма осенние. То – по бумагам… Не, охранитель, уже на завтрашнем рассвете закопают мои люди стрелецкие мёртвые тела в овраге далёком, подмосковном. Пётр Алексеевич врагов своих не прощает, никогда…
После долгих раздумий Егор решил, что Санька должна непременно рожать в Москве. Рассуждал он примерно так:
«Да, воздух в первопрестольной тот ещё: дымно, чадно, навоз конский кругом, кучи нечистот – вперемешку с золой и недогоревшими углями – беспорядочно разбросаны по улицам. Это не говоря уже о трупном запахе – от гниющих тел повешенных воров и разбойников, которые месяцами болтаются в своих петлях, пока не превращаются в скелеты в обносках. Ещё очень сильно досаждают блохи, тараканы и клопы: сколько ни сторожись, сколько ни изводи их, всё равно снова появляются, наползают откуда-то, словно по мановению чьей-то волшебной палочки. В Александровке-то жизнь гораздо чище, приятней и сподручней: воздух – натуральная небесная амброзия, противных насекомых гораздо меньше, молоко парное – хоть коровье, хоть козье, свои свежайшие овощи и фрукты… Только вот ещё есть вопрос безопасности. Сейчас-то под Воронежем спокойно, никаких сообщений о крестьянских бунтах и восстаниях давно уже не поступало. Но планируется, что Великое Посольство пробудет за границей больше года. Целый год моя жена и дети будут находиться в заштатной деревне – под охраной всего пяти пожилых солдат? Нет, так не пойдёт! В Москве вот целый полк – будет с радостью и прилежанием присматривать за семьёй своего полковника… Да и доктора какие-никакие в Москве присутствуют, помогут – чем смогут, хотя, коновалы они все приличные, которые только и делают, что напускают на себя избыточную важность. Понтярщики дешёвые… Кстати, не задуматься ли нам о пенициллине? А что тут хитрого? В основе пенициллина лежит плесень обычная… Этого добра в России – завались, хоть ешь одним местом известным! Надо будет Брюсу сказать, пусть, бездельник, займётся на досуге…»
