Щелкнули замки. Страж достал из бокса форму. Поднес сканер к небольшому чипу, зашитому в районе груди. На этот раз сканирование длилось чуть дольше.
— Форма принадлежит тому же Гронскому Георгию Сергеевичу, полковнику Дранкурского Управления, специалисту по контролю за транспортировкой и сохранностью Рун.
Другой страж надел защитные перчатки.
— Излучение от бокса превышает норму в девять раз, — оповестил он, проводя измерителем излучения по коробу, — излучение от формы максимальное — десять, что соответствует недавно отделенным от Источника Рунам
Прибор неожиданно громко пискнул. Сканирование было остановлено. Страж открыл один из карманов и высыпал из него россыпь камней.
Каждый камень был по очереди поднесен сначала к сканеру, потом к камере, где были зафиксированы степень его излучения, размер, объем, наличие письменных знаков.
Следователь вновь нажал на кнопку, завершая показ видео.
— Надеюсь, вы не будете отпираться, что это ваши вещи? Или говорить, что вам эти Руны подложили? Процедура была выполнена в соответствии с законом, при свидетелях и под запись.
— Это моя форма и мой бокс.
— Где вы взяли Руны?
— В Карьере. У Источника.
Седов едва заметно покачал головой.
— Хорошо, — он чуть подался вперед к опрашиваемому. — Расскажите мне теперь, что было в Карьере в ваш последний рейд?
Георгий, подробно рассказал с того момента, как их группа прибыла к Карьеру. Седов слушал, не перебивая до того самого момента, как допрашиваемый начал рассказывать, как у его ног упал рунный детонатор, как он смог создать дополнительный рисунок и защитить себя и тех, кто был за его спиной от взрыва.
— То есть вы при вашем пятом уровне смогли выставить барьер, который выдержал взрывную волну рунного детонатора по вашим же словам не менее седьмого уровня?
— Я вам говорю, я смог соединить рисунки сразу всех Искр. Видимо это меня и спасло.
Следователь недобро усмехнулся и что-то чиркнул в своем блокноте.
— Что было дальше?
— Меня отбросило взрывом, и я очнулся около первой стены Карьера. Я чувствовал себя очень странно. В голове стоял шум. Какое-то шипение или шепот, словно кто-то что-то говорил. И я пошел за этим гулом. Мимо всех кругов Карьера прямо к Источнику. На самом деле я очень плохо помню, что было дальше. Словно черная дыра в голове. Я помню Руны. И что их было много. А потом полное забытье. Очнулся я уже в палате. Это все, что я помню.
Если начало своего признания Георгий говорил быстро и уверено, то под конец речь его замедлилась. Вряд ли следователь всерьез воспримет его рассказ. Впрочем, чего они вообще от него хотят.
— Ладно, — наконец произнес Седов, когда молчание стало уже слишком затянувшимся. — Давайте пока предположим, что все было так, как вы говорите. Когда вы обнаружили у себя Руны?
— Вечером после возвращения.
— Разве вы не должны были сдать свою форму сразу по прибытии в Дранкур? Разве это не соответствует инструкции?
— Я спешил к своим, — Георгий тяжело выдохнул. Любое упоминание о семье выбивало его из колеи, и он терял остатки спокойствия. — Думал навещу их, а потом в Управление.
— Дальше, — сухо произнес Седов.
— Я ничего не помнил, что произошло, когда я зашел за первую стену Карьера. Воспоминания возвращались хаотично, обрывками. Уже ночью, когда я заснул, хотя это больше было похоже на состояние бессознательного бреда, я вспомнил, как я хотел отнести Руны к Источнику. Я открыл бокс, достал форму и получил подтверждение, что мне это не прислонилось.
Следователь молча смотрел на него исподлобья.
— Почему не поехали в Управление, когда нашли Руны?
— Это было моей первой мыслью, — не стал отпираться Георгий, — но Руны — это был единственный шанс спасти моего сына. Я не смог от него отказаться.
Седов скривил губы.
— Причем здесь ваш сын и Руны?
Гронский тяжело выдохнул. И начал рассказывать следователю о своей встрече с Елариным, о предложении, которое тот ему сделал.
— Это был единственный шанс.
Седов некоторое время сканировал заключенного взглядом, словно и вправду пытаясь рассмотреть его изнутри. Потом резко поднялся и вышел из палаты. Георгий остался один. И если честно он не знал, что лучше. Даже срывающий на нем злость Моршанин с его побоями был не самым худшим злом. Хуже всего было остаться наедине со своей болью и чувством вины.
