Ее фиалковые глаза и в самом деле выглядели растерянными.
— Меня зовут Оля…
Щемящая боль заполнила все вокруг, превращаясь в темную дыру, которая засасывала в себя все вокруг. Цветущие деревья, небоскребы, хрупкую фигурку, молодого курсанта.
Георгий попытался вынырнуть, собрать всю волю в кулак и вернуться в реальный мир. Пусть он и отличается от того, что он только что видел во сне. Пусть он разбит в дребезги и его больше не собрать. Пусть он снова расстанется с ней и сможет увидеть лишь, когда снова закроет глаза. Но это будет лучше, чем этот бесконечный, наполненный тьмой тоннель в никуда.
— Помогите! Меня кто-нибудь слышит?
Женский испуганный голос раздался казалось над самым ухом. Он был настолько реален, что Георгий отвлекся. Вздрогнул от неожиданности. И нити, уже почти связавшие его с реальностью стали рваться.
— Помогите!
Его тянуло в воронку, наполненную пульсирующими искрами. Рисунками. Очень похожими на то, что когда-то было и его сутью.
— Пожалуйста! Меня кто-нибудь слышит?
Сознания что-то мягко коснулось, и Гронский вывалился из тоннеля. Головокружение прекратилось. Голос исчез. Он медленно открыл глаза.
Все та же тусклая лампа над дверью с дежурным освещением. Серые стены. Двухъярусные железные койки. Он выдохнул. Нет никаких барабанов. Гор. Чужого Источника. Никого не надо будет спасть.
— Ты что разоралась, блаженная?! Спать не даешь!
Злой, свистящий шепот вонзился в самое ухо. Георгий распахнул глаза. Над ним склонилась женщина лет сорока. Короткие темные волосы, глаза с красными прожилками, форма, заключенных Карьера.
Он подскочил на кровати, не рассчитав ширины койки, свалился на пол. Замер, смотря на женщину, снизу-вверх.
— Рейс, отстань ты от нее, — еще один женский голос, — сейчас поорет и перестанет. Ночь слишком короткая.
Георгий опустил глаза на свои руки. Худые, с бледной кожей, под которой просвечивались голубые нити вен, с длинными тонкими пальцами. Не его. Сложно вообще было сказать, что они принадлежали мужчине.
Это было уже чересчур!
— Ты кто? — вернулся первый голос. — Жрец? Почему ты не приходил раньше?! Зачем я здесь?! Я хочу домой!!!
Голос превратился в визг и ввинчивался в черепную коробку, грозя ее расколоть на множество частей. Георгий поднял руку и что было силы вцепился в нее зубами.
Кровь наполнила рот.
— Ты что псих?! — визг заполнил его до краев.
Сознание выключилось, как перегревшийся процессор.
Все та же тусклая лампа над дверью с дежурным освещением. Серые стены. Двухъярусные железные койки. Георгий встал на ноги и прошелся по камере. Рядом спал доктор, над ним на втором ярусе — спортсмен. Еще двоих он тоже знал, они прибыли в Карьер вместе. Он выдохнул вернулся на свое место. Тихо сел. Стояла глубокая ночь.
Георгий посмотрел на свое запястье. Именно свое. Никаких следов укуса, никакого привкуса крови во рту. Никакого визга в голове. Уже привычный шепот. Но по сравнению с чуть не разорвавшим его черепную коробку ультразвуком, он почти приносил удовольствие.
Элфи как-то рассказал ему, что после той дряни, которую ему вкололи в зоне отчуждения у него потом еще почти три месяца побочка всякая вылезала. То слабость наваливалась, то мышцы переставали чувствоваться, то сознание уплывало.
Сколько же его еще будет глючить?
Так и не сомкнув глаз, Георгий просидел до самого момента, когда дежурный ночной свет лампы сменился на яркий дневной и в камере раздался вой сирены, оповещающий о начале нового дня. Такого же душного, монотонного, наполненного пылью пустыни, тяжестью Источника и томительным ожиданием.
В один из таких дней, Георгий заметил, что на смену не вышел капитан Ивохин. А еще через несколько дней на первом уровне появился новый старший надзиратель майор Лукас Вилер. Правда, как и сказал Ивохин, жизнь ему больше особо никто не отравлял. Не придирался на пустом месте, не выписывал ночных смен, и уж тем более не пытался воздействовать физически.
Были пренебрежительные взгляды в его сторону, издевательские усмешки, иногда даже открытое презрение, и, хотя это было не очень приятно, но и не самое страшное, что случилось в его жизни за последнее время. К тому же на фоне остальных становилось совсем уже непонятным отношение к нему Оутса. Неужели и вправду он зачем-то понадобился альтхамцам? Причем здесь они вообще?
Слишком много неизвестных составляющих вдруг стало в этой непростой задаче. Семья плюс Служба равно он, Георгий Гронский. Так было всегда. Это был он. А теперь? Теперь и его-то самого как такового нет. И вряд ли новое уравнение его жизни когда-нибудь будет написано.
Еще в последние дни жутко болела рука. Если раньше это было небольшое воспаление, перешедшее в раздражение, зуд, то теперь это стало навязчивой, непреходящей болью. Георгий задрал рукав куртки и замер. Сквозь красную воспаленную полосу на тыльной стороне запястья, растянувшуюся от кисти до самого локтя отчетливо проступала серая вязь незнакомых ему знаков.
