Лисин усмехнулся.
– Они заметили, тут все всё замечают, все всё знают, каждую твою минуту… Кроме сегодня. Сегодня они слишком заняты, сегодня они кипят своим предвкушением, каждый думает, что перепадёт ему…
Лисин снова плюнул.
– Сегодня все слишком заняты, нас не заметят, – заверил он. – А если и заметят… плевать… Я сжёг эту проклятую кошку до восхода солнца, но они заметили. Заметили. И на следующее утро я нашёл у дверей своего дома краски.
Лисин всхлипнул.
– Мой младший сын очень хорошо рисовал, – сказал он. – Он разные картины рисовал, смешные такие, всякие. А мне больше всего нравились рыбы. Пучеглазые рыбы. И моей жене рыбы нравились, но он не только рыб рисовал…
Я вспомнил рисунки в особняке Лисина. Пучеглазых разноцветных рыб.
– Мой сын весь месяц рисовал, а они таскали ему кисти и краски…
Лисин остановился и замолчал. Он снял с плеча ружьё, сломал его пополам и начал заряжать тусклыми латунными патронами. Калибр внушительный, отметил я. И в самом деле слонобой. Патроны как у противотанкового ружья почти, не патроны, а снаряды маленькие. Серьёзные такие.
– Когда на тебя несётся лев, лучше всегда иметь запасной патрон, – сказал Лисин. – Львы омерзительно воняют, что живые, что дохлые, я уже говорил. Моя жена поседела, а я почти не спал…
Лисин щёлкнул замком ружья и посмотрел на меня.
– Знаешь, я ждал, когда всё кончится. Я пил и ждал, пил и ждал. И ненавидел. А моя жена уехала в отпуск, чтобы не видеть. Потом топоры застучали, а я не знал, куда деваться… И топоры стучали и стучали, день за днём, день за днём…
Я почувствовал, как у меня шевельнулись волосы.
– Надо было что-то делать, – сказал Лисин. – Хотя бы бежать. Хотя бы попробовать, вот ты попробовал. Но я только смотрел. Как заворожённый. Как кролик перед удавом.
Лисин хлопнул себя по щеке.
– Кролик, он ведь тоже всё понимает, а шагнуть никуда не может, такое у него назначение. Моя жена так и не вернулась из отпуска. Я хотел поехать за ней, но не поехал.
– Почему? – зачем-то спросил я.
– Она там повесилась, – сказал Лисин. – Я денег выслал, её хорошо похоронили, по-человечески. Зачем было ехать?
Тут я не нашёлся, что сказать. Мы спускались по пустой улице Вопленко к площади.
– Я – мразь, – сказал Лисин. – Я – мразь – и попаду в ад, я в этом ничуть не сомневаюсь. Но я что-то устал…
Лисин остановился и перевесил ружьё на плечо. На улице было удивительно светло, точно на самом деле солнце. Луна необычайно яркая и жёлтая, настолько, что вокруг неё светился космос, отчего казалось, что в космосе не пустота, а воздух. Небо чистое и звёздное, тени… тени, как полагается, резкие, от деревьев – и все поперёк дороги, мы с Лисиным шагали словно по зебре.
– Всё будет хорошо, – сказал он. – Она ещё жива, не переживай.
– Вы уверены? – спросил я.
– Конечно, – кивнул Лисин. – Мост только-только достроили. Топоры замолкли этой ночью.
– Он перейдёт в город по мосту? – спросил я.
– Нет, ему не надо переходить, – ответил Лисин. – Он всегда здесь. Иногда больше, иногда меньше, но здесь. Мост – это приглашение. К трапезе. Это знак, что мы готовы, что мы ждём… Он никогда не нападает сам, он лишь разевает пасть. И ждёт, пока в неё подтолкнут ягнёнка.
Лисин хлюпнул соплями.
– Я ненавижу мосты. – Лисин вытер лоб платком, тем самым, что дала ему Светка. – Ненавижу… Знаешь, эта кошка сгорела, а на следующий день в доме запах появился… – У Лисина от отвращения дёрнулся нос. – Дохлого льва. Он распространился по дому от первого этажа до чердака, и я ничем не мог его вытравить, ничем! – почти выкрикнул Лисин. – Он до сих пор там, до сих пор. Он въелся в стены, въелся в пол. Я не мог больше жить с этой вонью, она у меня в горле стоит…
Я его понимал. Воняло у него в доме действительно ужасно, не во всём доме, но в подвале точно. Насчёт дохлого льва сказать не могу, но мертвечиной смердело точно.
– Надоело, – сказал Лисин. – Тошнит. Ненавижу всех. Себя ненавижу, их ненавижу, город ненавижу этот паршивый… Мы тут все замазаны, все, поголовно, у каждого на лбу зелёнкой…
– Кто он? – спросил я. – Или оно?
– Оно… – Лисин погладил стволы. – Оно – это очень точно… Я не знаю наверняка. Я боялся узнать, не хотел узнавать. Я забыл. То есть попытался забыть…
Понятно.
– Юлия предпочитает называть его «страж водопоя». А директор электросетей – рыбаком. Начальник пожарной охраны зовёт его хозяином моста. Потому что он сидит на берегу и ждёт прохожего. Путника. Кого-то со сломанной ногой…
При чём тут поломанная нога, я так и не понял.
– Светлана… она увидела его лучше всех, – сказал Лисин. – Красноглазая тварь, я теперь понимаю. Он привереда, выбирает самых… Самых. Гошка очень хорошо рисовал, мы думали, из него получится настоящий художник…
Лисин скрипнул зубами.
– Они дарили ему краски и альбомы, а он никак не мог понять – почему. Он радовался и рисовал. Весь последний месяц он рисовал!
Я хотел сказать, что Гошка был неплохим художником, то есть хорошим, отличным, но не сказал.
