Михаил прибавил скорость. Мы пролетели мимо крайних городских домов, и мимо сараев, мимо стелы с гербом, и мимо сожжённых чёрных полей и выехали на высокий речной берег, с которого просматривались Холмы. Машину затрясло слегка, Михаил затормозил, выглянул. Пробило колесо. Лисин перезарядил ружьё, а я на всякий случай проверил обрез.
Лисины вышли из машины и принялись менять колесо, мы со Светкой остались в салоне.
Я поглядел на Светку.
– В конце концов, это может быть гвоздь, – сказала она. – На дорогах полным-полно гвоздей.
Может, и гвоздь, не стал спорить. Но на всякий случай обрез переложил под руку. Светка усмехнулась.
– Марсик, ты меня удивляешь, – сказала она. – Ты же верил в сталь и соль, с каких это пор ты вдруг поверил в порох?
– Это, оказывается, очень удобно, – ответил я. – Патроны легко снарядить солью и стальными шариками.
– Деградируешь, Марсик, – усмехнулась Светка. – Впрочем, я так и знала, что ты рано или поздно скатишься до огнестрела.
– Мир не стоит на месте, – заметил я. – Всё меняется, всё течет. Если ты заметила, огнемёт тоже вполне себе… Знаменитая штука.
– Если бы тебя слышала мама, она бы померла от позора, – вздохнула Светка.
– Мама у нас широких взглядов, – сказал я. – Ничего она бы не померла. А «Шмель» забавная игрушка, надо достать.
– Марсик, «Шмель» – это позор.
– «Шмель» – это эффективно. Сама посмотри.
Я кивнул на город. Отсюда он был прекрасно виден. Километра два до него, но предутренний воздух над рекой точно образовал хрустальную линзу, через которую Холмы выглядели резко и детально, как модель, залитая увеличивающим раствором и спрятанная под круглое стекло.
Огонь разгорался. Горели улицы и кварталы, город словно ждал огня, и, когда появилась у этого огня возможность, город принял её легко и радостно. И никто не тушил этот огонь. Люди выводили из домов детей и стариков и заталкивали их в машины, грузили барахло. Они были испуганы и растеряны. Но мне их не было жаль. Сами виноваты. Все.
Ветер раздувал пламя, растягивал его по дворам и крышам, пожар перепрыгивал от стены к стене, бежал по заборам и по набережному тротуару. Трещал и разлетался огненными каплями шифер, в гаражах что-то лопалось и взрывалось, а из труб вырывались пылающие вихри.
Мы сидели на заднем сиденье и смотрели.
Сын Лисина Михаил менял колесо, сам Лисин пил газированную воду, захлебывался, лил себе на затылок и на лицо, фыркал и грозно водил по сторонам трёхстволкой, удивлённо трогал ухо.
А со стороны города уже ехали машины и шагали люди с рюкзаками и чемоданами. Я немного опасался. Опасался, что эта канитель начнётся снова, что они начнут заново, схватят и снова потянут к реке, но они словно переключились. Их теперь не занимали мы, даже Света их больше не интересовала. Теперь их занимал бег.
Они спасались.
От огня.
Напротив нас остановилась машина, и из неё показалась Юлия Владимировна с Лобзиком на руках. Она как-то враз постарела, щёки впали, а на висках проступила седина, впрочем, это мог быть пепел. Пилотки на ней тоже больше не было, Лобзик же выглядел по-прежнему, упитанно и тупорыло.
На заднем сиденье машины у окна виднелся Валерик с головой, перемотанной бинтом. На меня он не посмотрел, отвернулся, я подумал, что с удовольствием зарядил бы ему ещё разочек. Но пусть живёт.
Юлия Владимировна подошла к Лисину, а Лисин в этот раз не стал стесняться, направил своё ружьё прямо на неё, между глаз.
– Что ты натворил, Миша? – спросила Юлия Владимировна. – Ты понимаешь, что ты натворил?
– Пошла вон, – сказал Лисин.
Лобзик гавкнул непонятно на кого.
– Он этого тебе не простит, Миша, – сказала Юлия Владимировна. – Он нам этого не простит.
С яростью. С тупой и холодной яростью.
– Сдохни, – сказал Лисин и рассмеялся. – Сдохните все.
Он смеялся легко и весело, как человек, у которого всё хорошо.
– Вы дураки, – усмехнулся Лисин. – Вы все думали, что это он жёг город два раза. Нет!
Лисин сделал неосторожное движение ружьём, Юлия Владимировна отпрыгнула.
– Нет! – засмеялся Лисин. – Нет, всё не так! Это не он сжёг город, потому что он не может ничего сжечь! – Лисин плюнул. – Он может только шептать в душу и наводить кошмары. Он может только вонять, вонять и вонять! – проорал Лисин. – Но когда вонь становится невыносимой, приходит огонь! Огонь! Беги, Юля, беги! В этот раз огонь пришёл за тобой!
Юлия Владимировна в ответной ярости стиснула Лобзика, и он завизжал и забился у неё в руках, а потом, перекрутившись, цапнул хозяйку за руку. Юлия Владимировна шарахнулась, пытаясь удержать извивающуюся собаку, как огромную щуку, выхваченную из воды. Юлия Владимировна запнулась за дорогу, но не упала, наткнулась на свою же машину, забросила с размаху таксу внутрь и захлопнула дверь. Попыталась запустить двигатель, но не получилось.
– Приятных выходных! – пожелал Лисин. – Желаю здравствовать!
Юлия Владимировна терзала стартер. Машина не заводилась.
– Кажется, у Юлии Владимировны приятные выходные случатся не скоро, – злорадно произнесла Светка.
Я был с ней согласен.
– Готово, – Михаил пнул машину в колесо. – Можно ехать.
