— Ты не понял. Я попрошу тебя что-нибудь сказать в трубу… Негромко, чтобы не услышали за дверью… Скажи, например, какое-нибудь заветное желание. Не стесняйся. Имей в ввиду: если желание сохранено в записи на долгий срок, оно все время действует на силы природы, и, может быть, силы эти в конце концов поспособствуют его исполнению… А?
"Может, правда?"
— Н… ну хорошо… Только вы никому-никому это не давайте слушать, ладно?
— Бзяка буду.
Баронесса запустила маховик тыквофона. Подвинула Авку лицом к трубе.
— Говори, Август Головка…
Авкины уши опять стали горячими. Он зажмурился.
— Хочу… ик… чтобы Звенка прилетела снова… или… — Авка с трудом договорил фразу и прерывисто задышал.
— Замечательно! — Баронесса остановила колесо. Передвинула на тыквочке "ложку" с иглой. Крутнула маховик опять. — А теперь слушай…
Сперва сквозь шипенье прозвучал голос баронессы: "Говори, Август Головка…" А после заикающийся мальчишка тихо выговорил: "Хочу… ик… чтобы Звенка прилетела снова… или… чтобы я как-нибудь сам оказался на ее берегу… Вот…" Затем — сбивчивые вдохи и выдохи…
Неужели это правда он, Авка? Чудеса…
— Ваше сиятельство… А еще… можно, я спрошу?
— Можно.
— Как вы думаете… есть какая-нибудь возможность добраться… туда?..
— До девочки?
— Ну да…
— Не знаю, голубчик. Честно говоря, по-моему, нет. Наша техника еще не доросла до такого… Может быть, потом…
— Когда потом-то… — прошептал Авка. И чуть не уронил слезинку…
Баронесса вздохнула совсем по-старушечьи:
— Кабы знать… Я ничем не могу тебе помочь. Был бы жив мой супруг, тогда другое дело, он был замечательный изобретатель…
— Значит, всю жизнь так и мучиться? — горько сказал Авка. Не баронессе, а себе.
— Что поделаешь, голубчик. От любви лекарства нет… Разве что одно — забыть.
— Не забывается же…
— А вот это можно попробовать… Есть одно очень сильное средство…
— Это, что ли, как тех, за кота? — выговорил Авка печальную догадку. И подумал: "Может быть, пусть? Зато потом — облегчение…"
— Я совсем не про то! В коллекции барона сохранилась одна тыква с записью замечательной музыкальной пьесы. Называется "Соната забвения". Неизвестного старинного композитора. Барон говорил, что, если послушать эту музыку один раз, мучения души становятся легче. А если дважды — причина мучений забывается совсем. Я, правда, не пробовала, потому что не привыкла прятаться от страданий. Но тебе-то зачем страдать в такие юные годы?.. Хочешь послушать сонату?
— Да! — с горьким нетерпением качнулся вперед Авка.
Баронесса покивала. Достала с полки тыквочку лимонного цвета, вставила ее в зажимы тыквофона вместо прежней.
— Это должно быть тихо, чтобы тот, кто в прихожей, не удивлялся: что там у них за концерт? — Она заткнула жестяной контрабас большущей пробкой, от которой тянулся шланг из длинного тыквенного стебля. Шланг раздваивался, и к двум концам были приделаны пустотелые половинки сушеной тыквы-шуршалки. Их соединяло упругое медное полукружье — по размеру головы.
— Садись, Август Головка… — И баронесса надела тыквенные половинки ему на уши. Авка услышал шелест и шуршание.
Он сидел и смотрел, как баронесса идет к тыквофону, как поправляет ложку с иглой, как берется за маховик… Но видел это как бы через портрет Звенки. Девчонкино лицо снова было перед ним — полупрозрачное, печальное и… ну, такое… Звенкино…
— Нет! — Авка быстро снял шуршащие полутыковки. — Не надо… Простите, ваше сиятельство, но не надо… Пусть…
— Вот как? — Баронесса подняла левую бровь.
— Да… — вздохнул Авка. И повторил: — Пусть… — И (странное дело!) слегка повеселел.
В прихожей баронессы томился и топтался, не решаясь присесть на лавку, императорский паж Данька Белоцвет.
— О! — удивился Авка, когда вышел.
— О… — удивился и Данька, увидев знакомого. Впрочем, не очень.
— Привет! — сказал Авка.
— Привет… — грустно отозвался императорский паж. И кажется, удивился снова: Авкин бодрый тон не вязался с недавними воплями за дверью. В глазах Даньки Белоцвета появился страдальческий вопрос: "Ну, как там?" Авка, разумеется, только хмыкнул и пожал плечами. Скоро, мол, узнаешь.
Данька был не в пажеском костюме, а в обычной мальчишеской одежке, вроде как у Авки. Но все же в шапочке с перьями и в сапожках с кружевами на отворотах. Как ни как, придворный. Только было Даньке сейчас от этого звания не легче.
Авка спросил:
— Тебя за что?
— За штаны… Помнишь, как я торопился после игры в чопки? Оказывается, надел штаны задом наперед. Прибежал на дежурство, встал в шеренгу и тут чуть не помер с перепугу. У всех левая нога желтая, правая красная, а у меня наоборот. Его величество прошел мимо, ничего не заметил, ему это все пофигу. А у старшего церемониймейстера аж рожу перекосило. Кулак мне показал из-за спины. А потом вызвал к себе и говорит: "Или пиши рапорт об увольнении со службы, или завтра отправляйся с визитом к ее сиятельству фон Рутенгартен"… А мне как увольняться-то? Без моего жалованья семейство с голоду зачахнет…
"Бедняга…" — И чтобы Данька не мучился лишним ожиданием, Авка сказал:
— Иди уж. Там свободно.
Тут проснулась рыжая тварь Мурлыкара и запоздало начала орать:
