– Почему же, могу, – перебила его Инга. – Наслышана я об этой Цитадели.
Тот тон, каким девушка произнесла свои слова, явно давал понять, что о Цитадели она слышала не самые лучшие отзывы.
– От кого наслышана? – насторожился Цент. – И о чем наслышана?
– Где-то месяца четыре назад к нам в общину пришел паренек. Он и рассказал нам о Цитадели – большой крепости, где проживают сотни людей. Мы вначале обрадовались, хотели ехать туда, но потом паренек стал рассказывать о царящих там порядках, и мы быстро передумали.
– И что же этот паренек вам рассказал? – сквозь зубы процедил Цент.
– Сказал, что в Цитадели царит закон силы. Всем заправляют безжалостные громилы, а остальное население фактически находится в рабстве и вынуждено работать по пятнадцать часов в день за миску похлебки. Тех, кто отказывается работать, зверски избивают, а иногда даже убивают. Правит Цитаделью безжалостный тиран и деспот, известный своей неслыханной жестокостью. Всех своих подданных он держит в великом страхе, и сам лично занимается расправами над неугодными людьми. У него есть камера пыток, где он денно и нощно истязает невинных жертв. Еще этот монстр установил в Цитадели право первой брачной ночи, и сформировал целый гарем из несчастных девушек, силой отнятых у родителей и мужей.
– Очень интересно, – проворчал мрачный, как грозовая туча, князь. – А о том, что правитель Цитадели молочных младенцев на завтрак употребляет, твой паренек не упоминал?
– Да и без младенцев все мрачно, – вздохнула Инга. – Жизнь сейчас тяжела и опасна, но никто из нас не хочет добровольно становиться рабом. Мы уж как-нибудь сами. Тот паренек, что рассказал все это, чудом сбежал из Цитадели. Он говорил, что его заставляли работать в поле, почти не кормили и постоянно избивали. Если уж люди бегут оттуда, глупо было бы направиться в это жуткое место по собственной воле.
Цент сидел, сидел, а затем не выдержал и возмущенно воскликнул:
– Да откуда же в людях столько злобы и лживости? Как? Как, спрашиваю я, повернулся его грязный язык возвести на прекрасную Цитадель и ее доброго и мудрого правителя столь отвратительную клевету?
– Он сказал неправду? – удивилась Инга.
– Неправда, это мягко сказано. Не знаю, кто этот лживый мерзавец, но обязательно узнаю, и поимею с ним разговор тет-а-тет, но вам он наврал с три короба.
– Надо же, – покачала головой девушка. – Он так убедительно рассказывал, с такими подробностями….
– Да брехать-то много ума не надо, – фыркнул Цент. – А вы и уши развесили.
– Но мы и подумать не могли, что он нас обманывает. Да и зачем ему?
– Это я скоро выясню. Надеюсь, он все еще в вашей общине.
– Да.
– Прекрасно! Мне не терпится встретиться с ним кулаком к лицу. Нет, ну надо же – такого вранья насочинять! Да как его земля-то носит? К счастью, недолго ей его носить осталось. Я лично об этом позабочусь. Я ему все то устрою, что он нафантазировал. И еще от себя добавлю.
Пока Цент гневно возмущался, Владик кое-что припомнил. Действительно, где-то полгода назад поисковики привезли в Цитадель подобранного в диких землях юношу. После карантина, вывода вшей и постановки на довольствие, его отправили туда, куда отправляли всех новичков – на сельскохозяйственные работы. И вот тут-то начались проблемы. Обычно попавшие в Цитадель люди были страшно рады, и не возмущались тому факту, что их заставляют заниматься физическим трудом, поскольку лучше трудиться живым в крепости, чем отдыхать мертвым за ее пределами. Но вот этот юноша с самых первых дней стал проявлять решительное нежелание работать. Все время спрашивал, почему его заставляют трудиться, заявлял, что он никому ничего не должен, и вместо того, чтобы копать землицу, больше предпочитал сидеть и бездельничать.
Разумеется, его поведение не могло привести ни к чему хорошему. Оно и не привело. Первый раз его вызвали на разговор и просто поговорили, но разъяснительная беседа не пошла впрок. Когда стало ясно, что случай тяжелый, к лентяю были применены меры физического воздействия. Принципы центизма-крутинизма, согласно которому лох должен пахать и помалкивать, бунтарю внушали путем славной порки. Первый раз высекли гуманно. А когда выяснилось, что юноша не оценил гуманизма, обработали его уже без поблажек, на все деньги.
После повторной обработки бедовый юноша три дня не мог встать на ноги и неделю сесть на задницу. А как только смог, тотчас же был отправлен в поле. В ходе напутственной речи его предупредили, что если он вздумает впредь вести себя возмутительным образом, ему выпишут направление в теремок радости. А из того теремка, как намекнули палачи, немногие выходят на своих ногах.
