Я пробралась через горы мусора и опустилась на колени рядом с постелью. Неллия осталась у выхода, осанкой сравнимая с дверным косяком. С нехорошим предчувствием я откинула простыню.
Это была женщина лет пятидесяти, вовсе не дряхлая, как я предполагала, высокая и крепко сбитая. Кожу не тронула ни единая морщинка, а седые волосы были тщательно расчесаны и свернуты узлом на макушке. Она лежала на спине, ноги выпрямлены, юбка и передник разглажены, руки вытянуты по бокам, но в ней уже не осталось ни капли крови. Шерстяные одеяла на постели пропитались красным насквозь, а цвет и материал одежды нельзя было разобрать под покрывающей ее засохшей ржавой коркой. На обоих запястьях виднелись уродливые разрезы.
Ужас увиденного мной мерк, словно шепот, в сравнении с теми предостерегающими криками, которые ворвались в мое сознание, когда я взглянула ей в лицо. Я ее знала. Почти полгода она носила мне пищу, которой я не желала, и безмолвно принуждала меня есть. Она носила воду и, когда у меня не хватало сил сделать это самой, молча обмывала мне лицо и руки. Она принесла щетку в кармане платья и робко предложила ее мне, словно это было бесценное сокровище. А когда я в ярости запустила ею в дверь моей тюрьмы, она подобрала ее и каждый день бережно расчесывала мне волосы, пока их не остригли в знак покаяния. Мне сказали, ее звали Мадди, и я презирала ее в уверенности, что любой слуга, избранный моими тюремщиками, должен быть сообщником их злодейства. Но она умывала мне лицо, смачивала губы и держала руки, пока я в муках рожала сына, которому не позволено было жить. Она оплакивала моего ребенка тогда, когда не могла я, и унесла его из комнаты, едва перерезав пуповину, единственную мою связь с ним. Все эти годы я думала, что ее тоже убили как безмолвного свидетеля несказанных преступлений. Что же делала Мадди в доме моего брата? Как он мог оставить ее — постоянное напоминание о совершенном им убийстве?
— Что же нам делать? — Дрожащий шепот Неллии ворвался в мои пронизанные ужасом воспоминания. — Вот беда-то приключилась, да еще и в тот самый день, когда родилась такая слабенькая малышка. Грех-то, какой.
— Мы должны думать об этом так, как будто ее подвело сердце, Неллия. — Я поразилась спокойствию собственного голоса. — Зрелище, конечно, ужасное, но если она и впрямь была безумна, особой разницы нет. Просто последняя ее часть закончила свое существование.
— Она была не в своем уме. Ничего не делала, только раскачивалась в кресле и сидела посреди этого беспорядка все последние годы. Но я и подумать не могла, что она такое с собой сделает. А как она была добра с молодым хозяином!
— Она была нянькой Герика? Вы мне говорили, но я не сообразила… — Я не сообразила, что речь шла о ком-то, мне знакомом.
— Да. Она заботилась о нем с самого рождения.
Неллия снова плакала, и, чтобы успокоить ее, я приставила ее к делу. Нэнси я послала за чистым одеялом, а Неллию попросила принести какие-нибудь тряпки и воду, чтобы немного здесь прибраться.
— Мы приведем ее в порядок, а потом позовем слуг и отнесем ее вниз.
Неллия кивнула, и мы принялись за работу: сменили окровавленные одеяла на новые и переодели покойницу в чистую рубаху и передник. Пока Неллия и Нэнси отскребали пол, я бродила по комнате, разглядывая всякую всячину на полках Мадди. Это были детские вещицы: мячик, грифельная дощечка, исписанная ребяческим почерком, тряпичная кукла, скроенная из лоскутков и набитая соломой, башня из кубиков, мозаика и маленькая игральная доска с сушеными бобами, разложенными вместо фигур. Должно быть, она и впрямь впала в детство.
— Когда Мад… Люси стала страдать слабоумием? — спросила я Неллию, которая, принявшись за работу, вновь стала походить сама на себя.
— Примерно когда молодому герцогу сравнялось шесть и герцогиня решила, что ему больше не нужна нянька. Мне кажется, это и подкосило Люси — она перестала быть нужной. Она раскачивалась в кресле и стонала день-деньской с тех пор, как ее лишили этой работы, и никто не мог заставить ее заняться чем-нибудь другим. Когда доктор подтвердил, что она потеряла рассудок, его светлость, ваш брат, не позволил ее отослать, потому что ей некуда было идти, кроме как в сумасшедший дом, а ребенок очень ее любил.
— Герик любил ее?
— Да еще как! Когда он был совсем еще крохой, они всегда радовались, бывая вместе, пусть она и не могла ни слова ему сказать. Думаю, она объяснялась с ним при помощи глаз и рук. Они вместе листали книжки, и он рассказывал ей, что в них говорится. Она учила его разным играм и брала на прогулки, и это было настоящим благословением для малыша.
Я была счастлива слышать, что Герик познал такую любовь и привязанность и был способен ответить на них тем же. Я пробежала пальцами по грифельной доске и мячу.
— Он приходил сюда навестить ее, так?
— Мне кажется, что приходил, хоть герцогиня и запретила ему. Она сказала, что Полоумная Люси может причинить ему вред, но та ни за что бы плохого ему не сделала, неважно, выжила ли она из ума или нет.