Рванувшись вперед, Джейми схватил его за руку и встревоженным жестом откинул вспотевшие пряди с маленького лба.
— Ты в порядке, малыш? — спросил он. — Господи, Фергюс, ну говори же: ты в порядке или нет?
Лицо мальчика было белым как простыня, глаза размером с блюдце, но, уловив в голосе хозяина неподдельную тревогу, он улыбнулся — ровные белые зубы так и сверкнули в свете лампы.
— О да, милорд, — ответил он. — Так я прощен?
— Господи Иисусе, — пробормотал Джейми и крепко прижал мальчика к груди. — Ну конечно, дурачок ты эдакий! — Потом он легонько встряхнул Фергюса. — И мне бы не хотелось снова наказывать тебя, понял?
Фергюс кивнул, глаза его сияли. Затем, оторвавшись от Джейми, упал передо мной на колени.
— Вы тоже прощаете меня, мадам? — спросил он, картинным жестом складывая ладошки вместе и доверчиво глядя мне прямо в глаза. В эти секунды он походил на бурундучка, выпрашивающего орехи.
Мне показалось, что сердце у меня сейчас разорвется от жалости и умиления, но, взяв себя в руки, я наклонилась и помогла Фергюсу подняться.
— Мне не за что прощать тебя, — самым решительным тоном заявила я, щеки мои горели. — Ты очень храбрый парнишка, Фергюс. Почему бы… э-э… почему бы тебе теперь не поужинать?
Тут атмосфера на кухне уже полностью разрядилась, — казалось, все присутствующие разом испустили вздох облегчения. Слуги проталкивались к Фергюсу, бормоча слова утешения и поздравления, и Фергюс тут же превратился в героя дня. Увидев это, мы с Джейми тихо ретировались и поднялись к себе наверх.
— О Господи, — взмолился Джейми, бессильно падая в кресло. — Господи Иисусе Христе, мать Пресвятая Богородица и все святые вместе взятые! Мне надо выпить! Не звони, — воскликнул он, заметив, что я потянулась к шнурку. — В данный момент я просто не в силах видеть кого бы то ни было из слуг.
Он встал и пошарил в буфете:
— Тут вроде бы завалялась у нас бутылочка…
Действительно, в буфете оказалась бутылка хорошего выдержанного виски. Вытащив пробку зубами, он отпил глоток, прямо из горлышка, потом протянул мне. Я не колеблясь последовала его примеру.
— Боже… — пробормотала я, с трудом переводя дух.
— Да… — протянул он, забирая бутылку, и отпил еще глоток. Затем, поставив ее на стол, затряс головой и взъерошил пальцами волосы. И тихонько рассмеялся. — В жизни еще не чувствовал себя таким полным идиотом! Таким отъявленным болваном и дураком!
— Я тоже, — ответила я и взяла бутылку. — Наверное, в еще большей степени, чем ты. В конце концов, ведь это я виновата во всем, Джейми. И мне ужасно стыдно, до того стыдно, что я просто сказать не могу…
— А-а, ладно, не переживай. — Напряжение спало окончательно, он нежно сжал мое плечо. — Откуда тебе было знать, что все так обернется? Да и мне тоже… — нехотя добавил он. — Парнишка, видно, страшно перепугался, что я уволю его, что ему снова предстоит жить на улице… Бедный маленький оборванец… Не удивительно, что порку он воспринял просто как благословение Господне.
Я слегка содрогнулась при мысли об улицах, по которым везла меня домой карета месье Форе. Нищие в рубище и язвах упрямо держались каждый своей территории, спали прямо на земле даже в самые холодные ночи. Дети еще младше, чем Фергюс, толпами шныряли по рынку, словно стая голодных мышей, выискивая глазами оброненную кем-нибудь крошку, оставленный без надзора карман. Жизнь тех, кто был слишком слаб, чтоб работать, или непривлекателен, чтоб продаться в бордель, была коротка и уж совсем невесела. Неудивительно, что перспектива лишиться такой роскоши, как трехразовое питание, чистая одежда и белые простыни, и быть выброшенным на улицу так напугала Фергюса.
— Наверное, — сказала я. И уже не пила виски глотками, а потягивала его медленно, по капле. Затем вернула бутылку Джейми, рассеянно отметив при этом, что она уже пуста больше чем наполовину. — Надеюсь, ты не сделал ему слишком больно?
— Ну… маленько все же было… — Шотландский акцент, обычно едва уловимый, становился заметнее, когда он много пил. Он покачал головой, разглядывая бутылку на свет и пытаясь определить, сколько спиртного еще осталось. — Знаешь, Саксоночка, мне до сегодняшнего дня и в голову не приходило, что моему папаше, должно быть, тоже не доставляло радости пороть меня. Всегда казалось, что страдающей стороной при этом был я. — Запрокинув голову, он снова отпил из горлышка, затем отставил бутылку и, расширив глаза, стал глядеть в огонь. — Оказывается, быть отцом куда труднее, чем я предполагал. Над этим стоит призадуматься.
— Только не думай слишком напряженно, — предостерегла его я. — Ты для этого слишком много выпил.
— О, не беспокойся! — весело ответил он. — У нас в буфете еще бутылочка имеется.
За второй бутылкой мы засиделись допоздна, перебирая последние письма шевалье Сент-Джорджа, известного также как его величество Джеймс III, и письма принцу Карлу от сторонников якобитов.