— Самуэль такой же, как и все мужчины, — говорила Кася Мириам. — Им кажется, что наличие сыновей делает их более мужественными.
В 1925 году был открыт Еврейский университет в Иерусалиме, и сердца палестинских евреев преисполнились городсти; но в том же году саудовцы захватили Мекку, к отчаянию Мухаммеда и его друзей. Более всего угнетало их то, что Али, сын шарифа, вынужден был бежать, спасая свою жизнь.
Так саудовцы положили конец почти тысячелетней династии хашимитов, на протяжении многих веков правившей в самом святом для мусульман городе.
— Да, теперь и впрямь конец всем нашим надеждам на великое арабское государство, — горько жаловался Мухаммед Луи и Самуэлю.
— Мухаммед прав, — признал Луи. — Британцы на это согласились, потому что мы для них — лишь пешки на шахматной доске, которые они передвигают по своему усмотрению.
Самуэль вынужден был признать, что Мухаммед действительно прав — просто потому, что его правоту подтверждали факты. Самуэль и сам не мог понять, почему британцы позволили человеку, подстрекавшему к беспорядкам в день Наби-Муса, так высоко взлететь. Ведь именно благодаря англичанам Амин аль-Хусейни стал муфтием Иерусалима.
Мухаммед рассказал, что Омар Салем и большинство его друзей отдали предпочтение Хусейни, в то время как он сам больше склонялся к Рарибу аль-Нашашиби.
— Нарашиби — такие же патриоты, как и Хусейни, но они хотя бы готовы выслушать англичан и представителей вашей общины, — объяснил Мухаммед друзьям.
В августе 1929 года Далиде было семь лет, а Изекиилю только что исполнилось четыре. Как всегда в августе, в Иерусалиме в это время стояла жара, просто невыносимая жара. Кстати, почему-то войны и революции чаще всего начинаются именно летом. Вот и сейчас напряжение между двумя общинами все нарастало, хотя и не достигло еще критической точки. Луи продолжал выступать против поведения англичан, которое считал циничным, а Самуэль, скрепя сердце, вынужден был признать, что евреи могут рассчитывать лишь на свои силы и не должны вверять свою судьбу в руки Великобритании. Тем не менее, он по-прежнему отказывался вступить в «Хагану».
Он чувствовал, что стареет, и сильно сомневался, будет ли от него польза в этой борьбе. Только один раз в жизни он готов был убить человека — Андрея, друга Дмитрия Соколова, которого он считал убийцей своего отца. Андрей до сих пор являлся ему в кошмарных снах. Он был единственным человеком, которого Самуэль по-настоящему ненавидел, но даже его он не смог убить. А больше он ни к кому не питал такой ненависти — даже к тем людям, что избили и ранили его в тот роковой день Наби-Муса. Поэтому он не сомневался, что не сможет своими руками убить человека.
В то же время, он никак не мог помешать Луи влиять на Игоря, которого тот убедил вступить в «Хагану», как это сделали трое сыновей Мойши и Эвы. Он очень боялся за этих молодых людей — вчерашних подростков, работающих на этой земле с тем же рвением, что и они сами на протяжении многих лет. Однако Мойша и Эва отнеслись к тому, что их дети вступили в эту подпольную организацию, что доставляла англичанам столько хлопот, вполне благосклонно.
— Луи прав, мы должны быть к этому готовы, — убежденно сказал Мойша.
Самуэль так и не смог подружиться ни с Мойшей, ни с Эвой. Ему не в чем было их упрекнуть, работали они добросовестно и никогда не жаловались, и даже готовы были работать еще больше. Вели они себя тихо, не пытаясь навязывать своего присутствия остальным обитателям Сада Надежды, хотя и Руфь, и Кася неоднократно приглашали их разделить субботнюю трапезу. Но Самуэлю не нравился их чрезмерный национализм, и он очень сердился, когда Мойша заявлял, что эта земля испокон веков принадлежала евреям, и что евреи имеют на нее больше прав, что кто-либо другой.
— У меня не больше прав жить здесь, чем у Мухаммеда и его семьи, — сердито отвечал Самуэль.
— Но и у них не больше прав, чем у нас, — парировал Мойша.
— Они — палестинцы, — возражал Самуэль. — И они сами, и все их предки родились здесь.
— Это — земля иудеев, — заявляла Эва. — Наши права на эту землю подтверждают история и Библия.
Она была столь же убежденной сионисткой, как и ее муж, а возможно, даже в большей степени, и высказывалась столь же решительно насчет неизбежной конфронтации между арабами и евреями.
— Ты всегда был романтиком, Самуэль, — сказал Мойша. — Нравится тебе это или нет, но рано или поздно нам придется выйти на смертный бой, потому что вопрос встанет только так: либо мы, либо они.
— Что же вы были за большевики? — вмешалась Кася. — Быть социалистом — значит верить, что все люди равны, независимо от расы и вероисповедания. Вы же сами пострадали из-за того, что вы — евреи, а теперь считаете, что это делает вас какими-то особенными. Просто не могу понять...
