Прежде чем он успел спросить, что случилось, молодой человек протянул ему письмо, которое Самуэль тут же прочел.
«Мой дорогой друг!
Я вынужден с прискорбием сообщить о кончине моей дорогой супруги Ирины. Ее смерть оказалась большой неожиданностью, ведь мы считали, что у нее хорошее здоровье. Врачи установили, что причиной смерти был сердечный приступ. Я прошу вас сообщить эту печальную новость месье Самуэлю Цукеру и попросить его как можно скорее прибыть в Париж, чтобы обсудить вопросы наследства, а также новые условия аренды дома, который она снимала у месье Цукера.
С уважением,
ПЬЕР БОВУАР».
С минуту Самуэль и Михаил смотрели друг на друга, словно не веря своим глазам, а затем вдруг бросились друг к другу в объятия, разрыдавшись. Мириам молча смотрела на них, не смея спросить, что происходит, но женское чутье подсказывало ей, что это письмо как-то связано с их прошлым, с тем самым прошлым, где самовластно царила Ирина, о которой ей рассказывал Самуэль, и как-то даже показал старую фотографию этой самой Ирины. Мириам тихонько вышла из лаборатории, оставив их вдвоем. Она понимала, что ей здесь не место, сейчас она им только мешает.
Когда мужчины вернулись в дом, Самуэль объявили Мириам, что собирается ехать в Париж. Он рассказал о кончине Ирины, даже не пытаясь скрывать, какую боль причинила ему смерть этой женщины, которая никогда его не любила.
— Я поеду с тобой, — ответила Мириам, не задумываясь. — Мы все поедем с тобой.
У Самуэля не было ни сил, ни желания с ней спорить. Она считала, что должна быть рядом в это тяжелое для него время — ну что ж, ее право. Хотя он и не считал так уж необходимым ее присутствие, он согласился.
Мириам, не теряя времени, принялась укладывать вещи. Она решила, что возьмет с собой обоих детей, и не успокоилась, пока не снарядила их должным образом для далекого путешествия. Далиде было уже семь лет, а Изекиилю — почти четыре; они были уже достаточно большими, чтобы перенести все неудобства дальней поездки. Кроме того, Мириам надеялась, что они смогут хоть как-то отвлечь отца от печальных мыслей.
Через несколько дней они сели на пароход и отплыли в Марсель. Самуэль уезжал с тяжелым сердцем, зная, что с таким трудом установившееся хрупкое равновесие между арабами и евреями снова вот-вот нарушится. В тот год, когда в Иерусалиме развернулись военные действия, Афдаль, сын Саладина, захватил Стену Плача — самое священное для иудеев место. Это место с давних пор служило яблоком раздора между иудеями и мусульманами, которые тоже считали Стену своей святыней, ибо здесь якобы пророк Мухаммед когда-то привязал своего коня Бураза. Кроме того, возле Стены находилась мечеть Аль-Акса.
И теперь британцы старались не подпускать евреев к Стене, даже запретили им дудеть в шофар (то есть бараний рог) во время их священного праздника Ямим Нораим.
Однако летом 1929 года муфтий Амин аль-Хусейни пошел еще дальше, запретив евреям молиться у Стены Плача. 15 августа группа евреев устроила демонстрацию возле Стены, отстаивая свое право молиться. Некоторые свидетели утверждали, что они выкрикивали оскорбления в адрес мусульман, а у иных хватило дерзости даже на то, чтобы оскорбить Пророка, что якобы и послужило главной причиной того, что большая группа арабов после молитвы в мечети Аль-Акса напала на молившихся у Стены Плача евреев.
— Что-то у меня на душе неспокойно, — признался Самуэль Мухаммеду.
— Чему быть — того не миновать, — ответил Мухаммед, чье сердце разрывалось.
— Я доверяю тебе, как никому другому, как доверял лишь твоему отцу, моему дорогому другу Ахмеду, поэтому прошу позаботиться о жителях Сада Надежды.
— Даю слово, — заверил Мухаммед, пожимая ему руку.
23 августа, когда Михаил, Самуэль и Мириам с детьми плыли в Марсель, на улицах Иерусалима произошло очередное кровопролитие. Но Самуэль узнал об этом лишь по прибытии во Францию, прочитав в газетах, и поговорив со знакомым евреем в Марселе.
— После молитвы, во время которой муфтий изрядно подогрел верующих своими речами, возбужденная толпа спустилась к Священной скале, рядом с которой находится мечеть Аль-Акса, а потом направилась громить еврейские кварталы Иерусалима — Рамат-Рахель, Бейт-Хакерем, Бейт-Ве-Ган, Санхедрию. Британская полиция вела себя так, будто ее это не касается; когда же она наконец соизволила вмешаться, было уже поздно: десятки и сотни людей были убиты. Но самое худшее ждало впереди. Спустя несколько дней волна погромов прокатилась и по другим городам, в результате чего в Хевроне и Цфате убили больше шестидесяти человек.
— Но... но почему? — спросил Даниэль со слезами на глазах.
— Думаю, вы знаете это лучше меня. Кажется, арабам не понравилось, что евреи молились у Стены Плача; по-моему, сионисты даже устроили демонстрацию и водрузили на Стене свой флаг. Полагаю, что это переполнило чашу терпения мусульман, а муфтий, как известно, вовсе не миротворец, — объяснил им знакомый Самуэля.
— Но у нас в Хевроне арабы всегда жили в мире с евреями, — недоумевала Мириам. — Мы всегда были хорошими соседями, даже друзьями...
