Те же, кого Дорохов назвал разбойниками, пока сидели, в основном, тихо в глубине рудника. Но, как только кто-нибудь пробовал приблизиться к входу в штольню, оттуда сразу раздавались выстрелы. И хорошо еще, что пока ни в кого не попали, поскольку мы с Дороховым, как и разведчики, ушли с линии огня, находясь сбоку, за развалинами амбара. Драгуны, прибывшие ради подкрепления, тоже сразу последовали нашему примеру. А лучшие наши стрелки по-прежнему держали вход под прицелом и отвечали на каждый подозрительный звук изнутри, стреляя в темный проем.
Потому Леопольд Моравский, которого уже предупредил наш гонец, обрисовав ситуацию, остановил свою большую лошадь подальше, не желая, чтобы какая-нибудь шальная пуля задела Забаву. Моравские добровольцы тут же помогли своему тучному предводителю слезть с седла на землю, поддержав его неуклюжую тушу с разных сторон. А он, отдышавшись, дал им какие-то распоряжения на местном языке. После чего несколько из них, видимо самые храбрые, двинулись в сторону рудника, заходя к входному проему сбоку по тропинке, идущей по краю леса. Осторожно добравшись ко входу в штольню, моравы внезапно разом начали что-то кричать в проем на своем языке. А сам виконт, подойдя к нам с Дороховым, объяснил, что они пытаются растолковать тем австрийским стрелкам, которые засели внутри, что они приняли за французов русских разведчиков.
Довольно долго никакого ответа изнутри штольни не было. Но и стрелять оттуда прекратили. А потом наконец-то донесся голос. Причем, он явно принадлежал русскому человеку и достаточно молодому.
— Если вы русские, так извольте и говорить по-русски! — выкрикнул неизвестный из темноты.
— Вы кто такой будете? — крикнул Дорохов.
— Я гусарский корнет Василий Жирков. А вы кто? — прокричал человек из штольни.
Федор выглядел остолбеневшим, тихо пробормотав:
— Не может такого быть… Неужели там внутри Васька? Вроде голос его…
И тут же поручик, взяв себя в руки, прокричал:
— Васька? Ты что ли? Здесь я, Федор Дорохов. Помнишь меня? Выходи, черт бы тебя побрал!
— Не могу. Я ранен в ногу. Со мной австрийцы. Они решили, что вы французы, потому стрелять начали! — прокричал Жирков из тоннеля.
— Да не французы мы никакие! Это недоразумение! Такой у нас маскарад ради разведки и маскировки. Выходите скорее наружу. Что вы там спрятались, черти? Мы уже взрывать вход собирались! — прокричал и Дорохов.
— Сейчас! Только объясню австрийцам! — крикнул Жирков.
И вскоре из тоннеля послышались звуки шагов, а затем четверо солдат в мундирах австрийской легкой пехоты вынесли на растянутом плаще молодого парня в форме русского гусара, у которого левая нога была перевязана окровавленной тряпкой, опустив его на каменистую почву возле скального основания холма, чтобы он мог привалиться спиной к камню.
— И правда Васька! Вот чертяка! — воскликнул Дорохов и, подбежав к нему, обнял парня, как старого приятеля.
Я же в этот момент вспомнил памятью князя Андрея, что при штабе Кутузова этот паренек ошивался на посылках в качестве вестового. И он, кажется, был протеже толстого, высокого и красномордого князя Несвицкого, вечно улыбающегося своим большим губастым ртом, и с влажными от смеха глазами, который тоже служил при штабе адъютантом Кутузова, как и сам Андрей, то есть, я. Но, я, то есть тот прежний князь Андрей, который жил в этом теле до момента моего «попадания», хорошо помнил, как Несвицкий и Жирков вместе потешались в штабе над тем, что французы разгромили австрийскую армию Мака. Когда союзная нам армия была разгромлена, они смеялись. Странные люди, мягко говоря. И как только этот Жирков сюда попал?
— Вот так встреча, Васька! — не переставал удивляться Дорохов.
А я, глядя на раненого черноволосого и черноглазого гусара, вспомнил еще и о том, что слышал о нем, как он запутался и заблудился во время Шенграбенского сражения, не передав вовремя распоряжений на левый фланг, когда его временно назначили одним из адъютантов князя Багратиона. И эта преступная халатность тогда привела к дезорганизации на нашем левом фланге, отчего Азовский и Подольский пехотные полки попали под удар превосходящих сил французов. И, понеся немалые потери, наша пехота вынуждена была бежать в лес. А кавалерии стоило немалых усилий, чтобы как-то исправить положение и предотвратить разгром решительной атакой. При других обстоятельствах за такое Жиркова, в лучшем случае, разжаловали бы в рядовые. Но, его покровитель князь Несвицкий как-то замял дело.
А Дорохов все тормошил своего знакомца, расспрашивая его:
— Ну давай, Васька, рассказывай, как здесь оказался?
— Во время Аустерлицкого сражения мой конь испугался, и я потерял направление, заблудился и оказался в расположении австрийцев. А потом вместе с ними уже и отступал, — признался раненый корнет.
— А где тебя подстрелили? — спросил Дорохов.
— При отступлении и подстрелили. Сначала моего коня проклятые французы убили. Потом и в меня попали, — ответил Жирков. И добавил:
