— Так вы полагаете, князь, что эти австрийцы все еще на войне и могли принять нас за врагов? Я как-то не подумал о подобной возможности, — удивленно проговорил Федор.
— Но, согласитесь, поручик, что такая вероятность имеется, — сказал я. И добавил:
— Потому прежде, чем взрывать вход на рудник порохом, мы попробуем провести с ними переговоры. Отправьте гонца к отряду. И передайте мой приказ: пусть колонна пока остановится за поворотом, не доходя до рудника, а сюда пусть приедет Леопольд Моравский со своими моравскими добровольцами. И нам нужно, чтобы они сняли маскировку, то есть, чтобы скинули с себя трофейные французские шинели.
Гонец, проинструктированный поручиком, тут же отправился. И пока мы с Федором Дороховым ждали прибытия виконта во главе моравских добровольцев, наши разведчики продолжали держать выход из рудника под прицелом, а я рассматривал мертвых лошадей. В одну из них попали три пули, первая вошла в бок, еще одна — в шею, а та, которая стала смертельной, ударила животное в голову. Отчего эта лошадь и умерла. А вторая сначала получила пули в грудь и в переднюю ногу. И она еще была жива, когда Дорохов приказал пристрелить кобылу, чтобы не мучилась.
— И как только всадники не пострадали? — удивился я.
А Федор объяснил:
— Все мои разведчики весьма ловкие ребята. Потому Тимошка и Антошка успели выпрыгнуть из седел так, чтобы ничего себе не повредить. Прыгучие они. Не хуже скоморохов умеют всякие выкрутасы проделывать.
— Да, молодцы, конечно. А лошадей мы им заменим. После разгрома эскадрона французских гусар у нас же появились и запасные кони, — сказал я.
Впрочем, меня немного коробило, что Дорохов отзывается о своих бравых разведчиках, о боевых товарищах, словно о каких-то малых детях, с пренебрежением и свысока, сравнивая их со скоморохами. С другой стороны, воспоминания князя Андрея подсказывали мне, что здесь так принято офицерам говорить о своих солдатах. Даже если эти солдаты настоящие герои, которые выручают своего командира постоянно. Просто воинский Устав этого времени и Табель о рангах определяли, например, что офицеры не имеют права пожимать руки нижним чинам и должны называть солдат и даже унтеров только на «ты». Причем те, в свою очередь, обязаны именовать офицеров «благородиями», и не иначе.
Исключение из этого правила делалось только для вольноопределяющихся из дворянских семей, которые собирались в дальнейшем получить звание офицера, а поначалу служили рядовыми, чтобы «познать службу» и потом сдать экзамены для присвоения младшего офицерского звания. Таким парням офицеры могли подавать руку, отзываясь о них не так пренебрежительно, как о других солдатах, набранных из простолюдинов. Но, среди солдат и унтеров нашего отряда подобных недорослей, желающих сделаться офицерами, не имелось. А потому руку никому из нижних чинов Дорохов никогда не подавал, относясь ко всем солдатам ровно, то есть, с одинаковым пренебрежением.
И этот дворянский снобизм Федора коробил мою натуру попаданца. Армейская субординация, конечно, имелась и у нас в двадцать первом веке, но совсем не до такой степени. Здесь же дистанция между нижними чинами и офицерским составом была просто поразительной. Но, воспоминания князя Андрея подсказывали мне, что так уж тут заведено. Унижение нижних чинов считалось вполне обыденным и, как бы, само собой разумеющимся. Любой офицер мог избить солдата или унтера, придравшись к чему угодно и не опасаясь никакого служебного разбирательства за рукоприкладство и мордобой. Ведь телесные наказания в этой реальности практиковались повсеместно.
К моему сожалению, с этим неблаговидным явлением пока ничего не поделать, поскольку здешнее российское общество к 1805 году давно официально поделено на сословия, между которыми нет никакого товарищества, а есть лишь узаконенная чванливость тех, кто стоит на социальной лестнице выше. В связи с этим я понимал, что и сам должен быть не менее чванливым с простолюдинами, если я князь. Иначе и из князей, наверное, выгнать могут. Но, мне такой обычай узаконенного унижения подчиненных и нижестоящих вышестоящими совсем не нравился. Социальной справедливостью в этом времени и не пахло. А несправедливость я не любил с детства. И всегда за справедливость дрался. Но, может быть, я еще все-таки привыкну к местным реалиям? Иначе жить в такой несправедливой общественной среде будет для меня морально очень уж тяжело…
Мои размышления прервало появление виконта Моравского. На этот раз толстяк ехал на своей пегой лошади во главе целого взвода моравских добровольцев. Сбросив французские шинели, они были одеты все по-разному. Многие — в гражданские камзолы. Но, некоторые все-таки сохранили австрийскую военную форму, хоть первоначально они и дезертировали из армии Австрии, когда их где-то по пути к Гельфу подобрал Дорохов, присоединив этих австрийцев к своему отряду стрелков Семеновского полка.
