Размышляя наедине с самим собой о том, как Бронислава, словно путеводная звезда, освещала его серые будни, Влад представлял, как бы они гуляли вдвоем по парку, обсуждая медицину, философию и искусство, и как ее чудесный звонкий смех, подобно божественной музыке, наполнял бы пространство вокруг. Но, реальность была жестокой: баронесса принадлежала к высшему обществу, а он — к миру, где каждую копейку приходилось считать. Вечерами он даже писал стихи, в которых пытался выразить свою любовь, страдания, тоску и нежность. Хотя, в глубине души он понимал, что его чувства, скорее всего, обречены на несбыточность.
Влад мечтал о том, что однажды наберется все-таки смелости и сделает предложение Брониславе. А ее матушка не откажет. Ведь у Брониславы осталась только матушка, а отец умер, как и у него самого. И это обстоятельство тоже сближало их. Но, страх перед отказом сковывал его, несмотря на то обстоятельство, что сама Бронислава относилась к Владу совсем неплохо, даже симпатизировала ему. Вот только, ее мать явно была препятствием к развитию их отношений. Как бы там ни было, а Влад очень обрадовался возможности снова увидеть любимую девушку на празднике, придуманном виконтом Леопольдом Моравским. За последние дни, проведенные в походе в качестве фельдшера с постоянной заботой о раненых, Влад очень устал и жаждал расслабиться в компании Брониславы.
Что же касалось Леопольда Моравского, то он надеялся, что баронесса Иржина фон Шварценберг не откажет ему и придет на праздник, идею которого предложил майор фон Бройнер. Все еще продолжая безнадежно любить баронессу, виконт чувствовал себя одиноким. Он наблюдал с тоской, как князь Андрей флиртует с баронессой, и завидовал ему. Но, в то же время, Леопольд испытывал глубокое уважение к независимости и внутренней силе Иржины. Виконт понимал, что она не была для него просто красивой женщиной — она стала для него символом всего возвышенного и недостижимого. И каждый раз, когда он думал о баронессе, в его немолодом сердце раздавался глухой стук, и пульс учащался.
Виконт задавался вопросами: «Что, если бы я был другим, сильным и жестоким? Что, если бы я был гордым и непримиримым? Что, если бы я был храбр и решился бросить вызов князю Андрею?» Но, спрашивая себя каждый раз, Леопольд осознавал, что в глубине души он слишком мягок и не способен бороться за свою любовь. И потому он продолжал любить пани Иржину издалека, оставаясь для нее другом и мечтая о том, что, быть может, когда-то однажды она разочаруется в князе Андрее, и его чувства будут оценены ею. Но, пока все это оставалось лишь в собственном воображении Леопольда Моравского.
Если виконт и баронет желали поскорее увидеть женщин за праздничным столом по причине собственных влюбленностей, то у барона Вильгельма фон Бройнера имелись совсем иные мотивы. Еще раньше, заметив особ женского пола в воинском обозе русского отряда, майор почувствовал, как в его груди вспыхнуло легкое волнение. Он был уставшим от долгих маршей и однообразной рутины ратных дней, и эти женщины, показавшиеся ему вполне доступными маркитантками, внезапно вдохнули в суровые будни майора надежду на мирные развлечения, уже позабытые и казавшиеся далекими за длинной чередой военных действий. Смех дам и их разговоры, словно музыка, звучали в ушах барона, и он не мог устоять перед искушением немного пофлиртовать.
Именно с намерением развлечься он и предложил Леопольду Моравскому устроить небольшой праздник. В голове у Вильгельма крутились легкомысленные мысли о том, как можно пошутить, втереться в доверие к дамам и, возможно, даже завести с одной из них непринужденный разговор с пикантным продолжением. Барон представлял, как его остроумие и харизма могут привлечь внимание какой-нибудь из этих женщин, что позволит дойти до близости. И он чувствовал, как уверенность наполняет его.
Однако, в глубине души, барон все-таки осознавал, что намерения его были весьма легкомысленными и даже немного эгоистичными. Он не хотел причинить никому из этих женщин страданий, тем более после того, как узнал об их благородном происхождении. Вильгельм просто искал подходящий момент, чтобы отвлечься от суровой реальности войны. В его глазах блеск игривости сочетался с тенью сомнения: сможет ли он сохранить легкость общения, не нарушив границы приличий, и не ранив чувств этих благородных особ? Обуреваемый всеми этими мыслями, с легкой ухмылкой на лице, австрийский барон и встретил женщин в своем штабе, где его денщики уже накрыли стол с разнообразными угощениями, взятыми из обоза, а также расставили запасные раскладные стулья, вытащенные из обозных фургонов.
