Судя по всему, половина защитников лагеря полегла. А те, которые отступили под холм, не предпринимали никаких попыток контратак, ограничившись пассивной обороной. И еще из донесения разведчиков следовало, что на наш лагерь у рудника напали те самые два эскадрона конных егерей, связь с которыми, якобы, была потеряна штабом полка. Получалось, что пленный полковник Анри Верьен меня обманул в том, что связь с двумя эскадронами его полка, будто бы, прервана. На самом деле, все оказалось совсем не так, раз конные егеря двигались не к Вестину, а прямиком на соединение с другими частями своего полка у чумного монастыря.
От всего этого внутри меня разрастался праведный гнев, словно в душе собирались тучи, готовые разразиться грозой ярости, которую я намеревался скоро выплеснуть в бою на противника. Одновременно у меня копилась и обида на австрийцев. Они, эти союзники, оказались не готовыми к неожиданному появлению неприятеля, не сумев организовать должный отпор французам. И я не понимал, как же так могло получиться?
Ведь рудник находился на выгодном с точки зрения обороны участке местности, который защитить было достаточно легко. Неужели же австрийцы заснули на постах, а их командир, майор фон Бройнер, не принял меры для того, чтобы поддерживать бдительность? Неужели же этот самонадеянный австрийский офицер так сплоховал? Впрочем, я вспомнил, что в его глазах читались лишь усталость и безразличие. И я не увидел в них ничего другого, кроме еще, пожалуй, презрения к окружающим и тщеславия. И вот теперь, получается, этот майор подвел всех нас!
В предрассветном сумраке зимнего леса, где снежные шапки покрывали кроны старых деревьев, а холодный ветер снова завывал, словно стая голодных волков, усилившись к концу ночи, вскоре должно было с новой силой разгореться сражение. Дорога, идущая от монастыря через заросшее лесочком кладбище, потом через замерзшее болото, и дальше, поднимаясь на холм, выводя путника к заброшенному руднику, снова сделалась полем боя, ареной столкновения русских и французов не на жизнь, а на смерть.
Гвардейцы-семеновцы двигались хорошо слаженной колонной навстречу опасности, маршируя в ногу. Солдаты накануне плотно поужинали и поспали несколько часов, и это сняло с них усталость в достаточной степени, чтобы с новыми силами опять вступить в битву с неприятелем. Вскоре наши разведчики, выдвинувшиеся вперед, напоролись на французских разведчиков. Словно тени, вражеские егеря возникали из-за деревьев, двигаясь с грацией и ловкостью, присущими только настоящим охотникам. Они хитро использовали природные укрытия, чтобы подобраться к нам поближе. Но и наши разведчики тоже оказались не лыком шиты и вовремя заметили опасность.
Впереди на флангах вспыхнули перестрелки. Это разведчики противоборствующих сторон перестреливались между собой, выдавая собственное местоположение. И семеновцы, повинуясь командам, брали ружья наизготовку. Я же чувствовал, как нарастает напряжение. Ведь моим пехотинцам предстоял бой с превосходящими силами противника, да еще и с кавалерией. А это означало жестокое противостояние, в котором выживут далеко не все.
Огонь из ружей раздавался, как гром, разрывающий тишину зимнего леса, и каждый выстрел звучал, словно вызов. Крики раненых, полные ярости и боли, смешивались с завываниями ветра, создавая новую увертюру войны, которая разносилась по всему зимнему лесу. А следом за вражескими разведчиками, которые пробирались пешком в сторону монастыря, на нас двинулись и основные силы конных егерей, выметнувшись в атаку со стороны старых выработок.
Я отдал приказ, и семеновцы перестроились в каре так четко, словно бы находились на учениях. Они свое солдатское ремесло знали твердо, быстро образовав правильный прямоугольник. Первые шеренги, произведя залп по атакующей кавалерии, упирали приклады в мерзлую землю, вставая на одно колено и направляя штыки под углом в сторону противника, создавая на его пути колючий стальной забор. Остальные шеренги стреляли по моей команде, когда неприятель приближался на расстояние, достаточное для уверенного поражения. А задние шеренги в это время перезаряжали ружья. В центре же всего построения прямоугольного каре находился я сам вместе с резервной командой, предназначенной для того, чтобы ликвидировать прорыв там, где это будет необходимо.
Стоя на своем месте, я ощущал напряжение момента. Я видел, как наши пехотинцы, мужественно сжимающие ружья, готовились встретить натиск врага. В их глазах читались ярость боя и бесстрашие. Каждый из них понимал, что в этот миг они не просто солдаты, воюющие во славу Отечества, но и защитники самих себя, своих собственных жизней. И победа на этом поле боя зависит от каждого. Железная дисциплина, к которой приучились семеновцы, спаяла их так, что ни у одного из них не возникала мысль бросать оружие и бежать от неприятеля даже в самые трудные моменты боя. Их готовили стоять насмерть под вражеским натиском. И они стояли.
