Как только граф исчез в арке ворот, я почувствовал себя очень уязвимым перед всеми этими интригами и угрозами, которые неожиданно свалились на мою голову. Я шел среди могил, и снег под ногами хрустнул, как будто протестуя против моего присутствия здесь. В этот момент я ощущал, что эти чужие могилы хранят в себе историю абсолютно чужой мне страны. И что я, разумеется, чужак здесь. А чужаков, понятное дело, нигде не любят. Особенно, если они начинают совать свой нос в дела местных жителей.
«Как же поступить?» — мелькнула мысль. И быстрого ответа на этот вопрос у меня не имелось. Я понимал, что, если граф действительно замешан в заговоре, то мне нужно действовать очень осторожно. Я тревожился даже не столько за себя, сколько за Иржину. Ведь это именно она оказалась непосредственной свидетельницей. И тут внутри меня закралась новая тревога, и я задал себе очередные вопросы: «А можно ли доверять самой Иржине? Вдруг баронесса просто использует меня в качестве фигуры в своей собственной опасной игре?»
Я спешил к своей части лагеря. Мы с графом поделили территорию монастыря, но обе башни, арка ворот и фронтальная стена по-прежнему оставались в распоряжении моего отряда. Повсюду горели костры, а мои солдаты, не догадываясь ни о каком заговоре против императора Австрии, продолжали делать свои обычные дела после боя: демонстрировали друг другу трофеи, готовили пищу на огне, чистили свою одежду и оружие. В их глазах я видел искреннюю преданность, но, в то же время, понимал, что их жизни теперь зависели не только от моих решений, но и от австрийцев. Ведь наших осталось слишком мало, чтобы пытаться противостоять союзникам, если они внезапно решат стать врагами.
Я подошел к нашему штабному костру, стараясь скрыть свое волнение от Дорохова. Поручик, облаченный в потрепанный мундир, запятнанный кровью врагов, в это время рассматривал сундук средних размеров, обитый металлическими пластинами. Двое наших денщиков как раз вскрыли его с помощью штыков, и откинутая крышка явила свету зимнего дня внутреннее пространство сундука, доверху заполненное золотыми и серебряными монетами. Усевшись на бревно напротив, я внимательно смотрел и на это великолепное богатство, и на героического поручика, сумевшего добыть его. Но, в глазах у Федора отражалась не столько гордость за ценный трофей, сколько глубокая печаль.
— Этот сундук с полковой казной мы отбили у французов вместе с их обозом и пушками. Но, что толку в золоте, серебре и прочем богатстве, если сердце разрывается от боли? — произнес Дорохов, откидывая с лица прядь волос, прилипшую к глубокой окровавленной царапине, оставленной возле его левого виска вражеской саблей в недавнем бою.
Я кивнул, проговорив:
— Да, за каждым боевым трофеем стоит не только слава победы, но и горечь потерь.
В этот момент я увидел в руке у Федора большую бутыль зеленого стекла с дорогим трофейным французским бренди, из горлышка которой он сделал очередной большой глоток, сказав мне:
— А знаете, ротмистр, иногда мне кажется, что ветер, налетая порывами и завывая в этих старинных камнях, уносит с собой шепот воспоминаний о потерянных жизнях и о несчастной любви.
— Внутри вас пропадает поэт, — заметил я.
— Нет, князь. Дело совсем не в том. Просто я все еще тоскую по Терезе, — ответил Дорохов, глядя в огонь, как будто там, среди языков пламени, он мог увидеть лицо этой бедняжки, которой не повезло поймать шальную пулю и умереть молодой. А Дорохов продолжал говорить:
— Почему-то каждый раз, когда я влюбляюсь, судьба оборачивается ко мне самой жестокой своей стороной. Тереза была такой красивой, такой светлой, такой живой… И мы с ней танцевали… И вот теперь ее нет… А во всем виновата эта проклятая война!
Я тоже вздохнул, вспомнив о собственных утратах. Но, что мог знать поручик, переживавший недавно потерю девушки, с которой у него даже не успели развиться близкие отношения, о том, что я вообще потерял весь свой привычный мир двадцать первого века? Потому я просто сказал ему:
— Война забирает не только жизни, но и меняет все вокруг.
— Наверное, я не умею приносить счастье, — продолжал Федор говорить о своем. Голос его стал тише, когда он добавил:
— А знаете, ротмистр, Тереза такая не первая, кому знакомство со мной принесло смерть. Возможно, что я проклят. И для меня каждая битва — это моя попытка забыть любовь. Я нахожу успокоение лишь среди звуков выстрелов и звона клинков.
— Вы не одиноки в своих страданиях, поручик, — сказал я, не зная, как начать с ним сейчас разговор об интригах австрийцев, которые теперь волновали меня в первую очередь. И я добавил:
— Мы все потеряли на войне что-то важное, но именно память о тех, кого мы любим, делает нас сильнее.
Дорохов поднял взгляд, его глаза блестели в свете огня, когда он проговорил, отхлебнув еще из своей трофейной бутылки:
— Может быть, однажды, когда все это закончится, я снова смогу найти счастье. Но сейчас сердце мое очерствело. Потому я способен лишь воевать и ненавидеть врагов. И я сражаюсь не только ради живых, но и за тех, кто ушел навсегда. За память о них.
