Данзан, брат Сарнай, и в самом деле вскоре явился к Модэ. Стоявшие в тот день у юрты шаньюя воины слышали громкие злые голоса обоих, потом Данзан вылетел, как ошпаренный, с багровым от гнева лицом, вскочил на коня и умчался в свои владения.
По кочевьям хунну вновь разошлась недобрая молва о молодом шаньюе, мол, на престол воссел трус, не способный указать врагам их место. Ещё говорили, что шаньюй злопамятен и жесток. Нашлись и люди, думавшие, как Пуну: не так уж нерешителен тот, кто пренебрегает мнением Совета князей.
Сарнай открыла глаза. Она лежала нагой в мягкой постели, а рядом похрапывал мужчина. Решив, что весть о смерти Туманя ей приснилась, а теперь кошмар закончился, Сарнай с облегчением вздохнула. Из дымового отверстия сверху лился лунный свет, позволявший разглядеть незнакомое убранство юрты, а в очаге тлел кизяк.
Приподнявшись на локте, Сарнай повернулась к мужчине. Удивлённый возглас застрял в груди — рядом с ней спал пожилой незнакомец, тоже нагой. Сарнай ощутила, как саднит промежность. Неужели она занималась любовью с этим седеющим чужаком?!
Вскочив с ложа, она увидела разбросанную на полу одежду, схватила и надела платье. В голове испуганной птицей забилась боль. Сарнай прижала руки к вискам, закрыла глаза и перед ней пронеслись обрывки видений: она на коленях перед неумолимо холодным пасынком, полные ужаса глаза лежащего в постели Ушилу, на которого она навалилась грудью. Она вспомнила, как приникла губами ко рту стонущего сына, а тот звал мать, пока хватало дыхания.
Потом мелькнули длинная, глубокая яма, вытянувшееся в гробу тело её бледного мальчика в нарядной одежде, горшки с пищей, детский лук и маленький деревянный меч, положенные в могилу. У левой руки Ушилу виднелся кожаный мешочек, в котором сын хранил любимые, ярко раскрашенные игральные кости.
Упав на колени, Сарнай дико завыла волчицей. Её скорбный вопль переполошил стражу, но прежде чем в юрту вбежали воины, разбуженный мужчина вскочил, выхватил припрятанный в изголовье кинжал и метнул его в спину воющей женщины. Та захлебнулась криком, осела на пол, чёрные косы змеями скользнули по спине с ручейком крови.
— Сумасшедшая, — пояснил ворвавшимся телохранителям вождь дунху Наран. — Уберите её отсюда.
Те повиновались и молча вынесли труп.
Пришла весна, пролились дожди, заставив зазеленеть степь. Люди радовались тому, что пережили очередную суровую зиму, а скот отъедался на пастбищах под присмотром пастухов.
По древнему обычаю три раза в году, в Первой, Пятой и Девятой лунах, родовые князья съезжались в ставку шаньюя, чтобы поклониться Великому Небу, богам и духам предков. Настал месяц Пятой луны, и главы родов собрались в ставке — никто не смел пренебречь священным долгом.
В честь князей Модэ задал большой пир. В ставке резали скот, варили и жарили мясо, разливали кумыс и айран. Для развлечения устраивались скачки, состязания в ловкости и силе, когда батыры боролись или поднимали и бросали через плечо тяжёлые камни. По вечерам у костров пели сказители. Народ от души веселился.
Модэ радушно приветствовал гостей, преподносил им прекрасных скакунов, дорогое оружие, яркие шелка с юга. Главы родов отдаривались в ответ.
Шаньюй с гордостью продемонстрировал превосходную выучку своих воинов, а их у него было больше двадцати тысяч. Имея под рукой такое войско, Модэ мог позволить себе миролюбие по отношению к затаившим на него злобу князьям.
После пира настал черёд посещения святилища. На одиноко стоящую священную гору поднимались только шаманы, шаньюй с князьями и несколько доверенных воинов, гнавших к месту жертвоприношения скот и пленников. Одним из таких воинов стал Гийюй.
Вершина горы была почти плоской. Здесь стоял грубо обтёсанный серый каменный идол выше человеческого роста. Впервые увидевший святилище Гийюй загляделся на бесстрастное лицо идола, думая о том, сколько поколений людей прошло перед его равнодушными глазами.
Отсюда открывался потрясающий вид: с трёх сторон вдаль уходили необъятные степные равнины и лишь на севере вдали синели горные хребты. Здесь дул ветер и дышалось особенно легко, а над головой плыли белые облака.
Ритуал начался. Загорелся священный огонь, вокруг которого заплясали шаманы в причудливых пёстрых одеждах и звериных шкурах, с раскрашенными лицами, в увенчанных рогами или перьями головных уборах. Гулко стучали бубны. Вторя им, завывали шаманы.
Первым в жертву принесли золотисто-рыжего жеребца — шаман перерезал ему горло так, чтобы кровь хлынула на идола. Затем шаньюй с князьями собственноручно резали глотки жертвенным быкам и баранам. Туши разрубались на части и раскладывались вокруг идола, как угощение для духов.
Запах крови кружил голову не меньше, чем дым от ароматных сухих трав, которые бросали в костёр.
Когда с животными покончили, наступила тишина. В молчании воины вытолкали в центр площадки, поближе к идолу, трёх пленных юэчжей. На границе земель хунну и юэчжей нередко случались стычки. Оба народа не брезговали набегами на соседей. Этим юэчжам не повезло.
