Представляя себе сына — высокого, стройного юношу с рысьими глазами отца, Иркене мечтательно улыбалась. В юрте горел огонь, но почему-то стало очень холодно. Иркене окликнула спящую служанку, чтобы та подкинула в очаг кизяка, но та не проснулась. «Ленивая тварь!», — вознегодовала Иркене.
Приподнявшись в постели, она поискала глазами предмет, который можно кинуть в служанку, посмотрела налево и замерла — там, в совсем уж непроницаемой тьме на высоте человеческого роста загорелись два красных огонька. Увидев их, женщина замерла, не в силах отвести взгляда от злого духа или ещё чего-то невыносимо страшного, что приближалось к ней.
Руки Иркене похолодели, сердце забилось часто-часто, в животе возник тошнотворный ком ужаса, и вопль застрял в горле. Она не могла ни пошевелиться, ни позвать на помощь, только ловила ртом воздух.
Медленно и плавно огненные глаза переместились поближе к постели. Нечто, чернее самой темноты, склонилось над застывшей женщиной, пылающие губы коснулись рта Иркене и выпили её дыхание.
Третью жену шаньюя нашли мёртвой в постели. Ночевавшая в юрте служанка рыдала и твердила, что ничего подозрительного не видела и не слышала. Стражники клялись, что никого к юрте не подпускали.
На теле Иркене не обнаружили ран, и можно было бы заподозрить, что её отравили, если бы остатки её ужина не доели служанки — они остались здоровы.
Отвечая на вопрос Модэ, отчего умерла его жена, лекари и бабки-повитухи разводили руками, мол, бывает такое с беременными женщинами, духи прогневались. Шаньюй слушал их речи, стискивая зубы.
Распорядившись устроить умершей достойные похороны, Модэ пошёл в юрту яньчжи. чтобы поговорить с ней наедине. На его вопрос, не знает ли она, отчего погибла Иркене, Шенне ответила отрицательно. Чувствуя, что лиса лжёт, шаньюй настаивал. Наконец обозлённая Шенне бросила:
— Да, это я её убила! Неужели ты думаешь, что я должна проглотить оскорбления от этой девчонки? Она назвала меня старой! Я и так долго терпела эту нахалку.
— Как ты могла?! Она была беременна!
— Ну и что?! У тебя ещё будут дети от других жён. Иметь отпрысков от глупой женщины опасно, а то вдруг они унаследуют её птичьи мозги и дурной нрав.
Модэ повернулся и вышел из юрты. Вскочив на коня, он галопом помчался прочь из становища, его телохранители едва поспевали следом.
Шаньюй остановил скакуна у берега реки, спешился, выхватил меч, и принялся остервенело рубить склонившиеся над водой кусты. Сверкало лезвие, во все стороны летели голые прутья, ошмётки коры. Наконец Модэ выдохся, вложил в ножны оружие — меч испорчен, но это не беда, найдётся новый, зато его гнев немного утих.
После похорон Иркене шаньюй коротал ночи в одиночестве и не посещал своих жён больше десяти дней.
На двенадцатый день, к вечеру, Модэ пришёл в юрту яньчжи и приказал служанкам уйти. Те спешно повиновались. Сегодня Шенне надела ярко-красное платье, а в её ушах покачивались коралловые серьги, те самые, что Модэ подарил ей, когда сам был восточным чжуки.
Шаньюй и его яньчжи молча стояли и смотрели друг на друга. Лицо лисы оставалось бесстрастным, только глаза блестели ярче обычного. Наконец Модэ шагнул вперёд и произнёс:
— Не могу без тебя. Иди ко мне!
Он протянул руки, и Шенне огненной птицей метнулась, упала в его объятия и замерла, приникнув к груди возлюбленного. Когда лиса подняла голову, на её лице читалась такая радость, что Модэ не выдержал и припал к её горячим губам.
Они воссоединились в постели, шепча друг другу бессвязные слова, в которых было мало смысла, но много нежности. В этот раз Шенне оставила безвольное тело Алтынай лежать на ковре, и легла с Модэ в своём истинном облике. Она и раньше не раз поступала так по просьбе возлюбленного, который хотел видеть её настоящую.
Отдыхая в постели после бурного соития, Модэ обнимал свою лису одной рукой, словно боялся потерять её. Он тихо сказал:
— Не могу без тебя жить. Зачем мне все женщины мира, если рядом ты.
Шенне потёрлась щекой об его плечо и ответила:
— Так пусто было без тебя. Я ждала и верила, что ты придёшь! Ты и я — нам больше никто не нужен.
Модэ поцеловал её и закрыл глаза, погружаясь в сон совершенно счастливого человека.
Узнав о смерти Иркене, Гийюй испытал двойственные чувства: облегчение и сожаление одновременно. Было жаль не столько глупышку, сколько её неродившегося ребёнка. Зато Гийюй вновь убедился в том, что Алтынай опасна, а ещё в том, что шаньюй по-прежнему безумно влюблён в свою яньчжи и готов простить ей всё.
Чечек тоже полагала, что в смерти Иркене виновна Алтынай с её колдовскими чарами, и поделилась этими подозрениями с братом. Гийюй посоветовал ей молчать и ни в коем случае не ссориться с яньчжи.
— Ты же называла Алтынай благородной, сестра, и считаешь, что она защитила твоих детей. Так сохрани её расположение и впредь, не болтай, не распускай слухов.
— Она будет расположена ко мне и моим детям лишь до тех пор, пока не родит сама.
— Пока до этого далеко. Ты поняла меня, сестра? Молчи, не подавай виду, что догадываешься, ведь до сих пор вам удавалось жить в мире с Алтынай.
