Главный врач, председатель, черт бы его побрал, все шутил, не пойду ли я к нему на работу в качестве прораба? Мол, собирается расширять санаторий…
И вышутил. Решение такое: здоровье улучшилось, для закрепления сидеть мне тут еще месяц.
Целые сутки ко мне никто не заходил — боялись. Потом появился директор Читашвили. Ты его не забыл, Виктор? Думаю, это было специально подстроено, чтобы я мог излить постороннему человеку душу. Уж я-то излил!!!
Примерно через час, насупив для важности свои бровки, пришла Лидия Владимировна. Директор Читашвили, увидев ее, вскочил и рассыпался в любезностях.
Лидия Владимировна даже не посмотрела на него, взяла мою руку, проверила пульс, потом сухо сказала:
— Вы знаете, я читала грузинский эпос. Следует сказать, что тысячу лет назад грузины более тонко говорили женщинам комплименты. — При этом она окинула его ледяным взглядом.
Директор Читашвили сначала не понял.
— Ты, девушка, читала наши старинные книги, — закричал он. — Молодец, вдвойне
Только минут через пять до него дошла ирония, — мы услышали громкий смех.
— Молодец, девушка! — отдышавшись, сказал он. — Так и нужно приводить в порядок таких, как я.
Мощной рукой Читашвили показал на приморский парк, море:
— Бери, девушка, у нас что хочешь, ничего для тебя не пожалею.
Прикусив губу, Лидия Владимировна сказала:
— Из того, что вы предлагаете, кусочек моря и ту аллейку кипарисов я, пожалуй, возьму… Упакуйте, пожалуйста, к моему отъезду.
— Упакую, — убежденно сказал директор. — Ничего не жалко!
Я попробовал вмешаться в разговор:
— У директора Читашвили есть еще завод, если вы захотите — можете стать пятым совладельцем его.
Но Лидия Владимировна со мной шутить была не расположена: я ее больной, а с этой категорией людей он
— Я тут побуду еще несколько дней, — холодно сказала она, — мы установим вам точный распорядок дня. Комиссий считает, что вы должны тут еще побыть не для того, чтобы бегать на стройку, а для закрепления лечения.
Я пробовал возражать.
— Никаких «но», — оборвала она меня. — Строгое выполнение предписания врачей — вот что вам сейчас нужно… Что касается завода, — добавила она, — то, если директор Читашвили захочет, он сам предложит его. Так?
Читашвили вскочил:
— Так точно, Лидия Владимировна!
Они ушли вместе. Из всего этого, мой друг, я понял, что у тебя появился второй соперник. А что со Сперанским, Виктор?
О своей строечке напишу подробно в другой раз. Что-то там местное начальство задумало показ провести. Как он делается, а, Виктор? Вот черт, сколько раз подписывал приказы о показах, а ни разу не удосужился посмотреть, как это обмениваются опытом.
Жму руку.
Дорогой Виктор Константинович!
Николай Николаевич показал мне Ваши письму. Что это за работа у Вас такая?! Одни неприятности! Я думала об этом — нужно, наверное, очень любить свою специальность, чтобы работать на стройке. И, по правде говоря, еще я думала, что не сладко будет Вашей семье. Встречать Вас — все равно что встречать морехода.
Скажите, а разве все инженеры-строители так вот загружены, как Вы? Есть же, наверное, и что-то другое: проектные конторы, исследовательские институты… Боже, Как это по своей охоте браться за такое!
Да-да, понимаю, мне можно возразить и даже обвинить в непоследовательности, но, как говорит директор Читашвили, который уже подарил мне свой завод, женщины — существа слабые, и им присущи многие недостатки: ведь когда-то я Вам даже советовала занять эту должность… А главное — людям нужны дома, больницы, театры. Ведь Кто-то должен это все строить? Все это так, но почему именно Вы? Почему Вы?
…Передо мной все время стоит Ваше лицо, тогда в саду, у больницы, белое, без единой кровинки, прикушенные губы И глаза, смотрящие в одну точку. Какое-то наваждение!
Потом я узнала, что у вас большие неприятности. Поняла — вы, может быть, даже подсознательно — хотели моего сочувствия, нуждались в нем. И куда бы я ни шла, что бы ни делала, я слышала, видела Вас.
Когда мы садились со Сперанским в машину, я оглядывалась — успели ли сесть Вы. Когда мы собирались ужинать, я сдерживала себя, чтобы не попросить официанта поставить третий прибор; ночью я просыпалась потому, что кто-то в комнате говорил: «У меня сегодня хороший день…»
Боже, как я могла быть тогда такой жестокой!
Мне ничего не нужно от Вас, пожалуйста, только не думайте, что это объяснение в любви, мне просто хочется один раз увидеть Вас спокойным, улыбающимся, — и тогда снимется с меня тяжесть, которая вот уже больше месяца давит меня.
Ну вот, я рада, что нашла наконец в себе мужество написать Вам, — такое письмо не в моем характере. И если действительно, как Вы тогда говорили, строителю выделяется в году одни хороший день, то пусть он будет у вас поскорее.
Всего Вам хорошего.
Нас вызвали к Левшину, меня и Костромина. В машине Костромин очень нервничал: